Foxy. Год лисицы
Шрифт:
Я колебалась. И в один из этих ужасных, тяжелых дней – дней отчаяния и слез – я встретилась в кафе со своей однокурсницей и коллегой. Она пришла со своим любовником – умудренным летами и опытом, безнадежно женатым человеком. Оба души друг в друге не чаяли, и она уже пережила тот острый период, в котором, судя по всему, находилась тогда я, – период привыкания к невозможности полного счастья с любимым. Полное счастье понималось, естественно, как совместная жизнь.
Они ворковали и смеялись, подшучивали друг над другом и над всем миром, и жизнь вокруг них будто высвечена была из тьмы ярким пятном прожектора – так бывает в театре. Я сидела с ними за одним столиком, но все-таки чувствовала себя печальной тенью во мраке.
И еле слышным
– Скажите, – взмолилась я, – а что это значит, если мужчина говорит: мы любим друг друга, но прежде всего нужно думать о спокойствии ни в чем не повинных близких? Никто не должен страдать из-за нашего нового счастья… Ну, и прочее… У меня есть одна подруга, – продолжала я свои стенания, – она оказалась именно в такой истории. Теперь он встречается с ней, только если зовет она. Отвечает на письма, но первым не пишет. Ни от чего не отказывается, но сам ничего не предлагает.
– Это значит, – не медля ни секунды, ответил мудрый любовник четко, весомо и внушительно, – это значит, что надо гнать этого мужика поганой метлой. Никаких надежд не питать, – продолжал он строго и жестко, пристально глядя мне в глаза. – Передайте своей подруге, что все надежды в такой ситуации ложны. Напрасны. Ах, сколько женщин, – воскликнул он со вздохом, – сколько прекрасных, полных сил, очаровательных женщин теряют время и льют слезы, когда единственный выход – тот, на который указал в своих письмах мудрейший Тютчев!
– Какой же это выход? – тихо спросила я.
– «Сделаем так, как делает жизнь, – советовал поэт. – Перейдем к другому».
– Легко сказать, – возразила я. – А если она не хочет к другому?
– Мало ли что она хочет! Придется! – Он был неумолим. – Или останется одна. Со своими надеждами и слезами. Вот и все тут!
– А как ей себя вести? Как это – «гнать поганой метлой»?
– А вот как: не верь, не бойся, не проси. Знаком вам такой совет? Не пиши, не отвечай, забудь. Но только очень немногие женщины на это способны. Ваша, судя по всему, не из них… Задавать подобные вопросы – то есть создавать себе подобные проблемы, что то же, могут только очень наивные или не уверенные в себе женщины. А таких большинство. Ваша подруга именно такова, мне кажется. Скажите ей: правильно себя вести в любви может только одна из десяти. Одна из десяти! Хочешь быть такой – будь ей! Держи себя в руках и думай головой. Суди не по словам, а по делам. Только по делам. А тут все очевидно. Жену он никогда не бросит. И правильно!
– Почему?
– Бросать жену, с которой в мире прожил много лет, – идиотизм. Пусть будет. И пусть живет себе спокойно. Зачем обижать человека? Семья – это семья. А любовь – это любовь. Очень просто! А если все начнут жениться, как только влюбятся, жизнь рухнет. Понимаете? У большинства людей рухнет. Кому это нужно? Кому от этого будет лучше?
Я грустно выслушала этого теоретика адюльтера. Он был прав. Во всяком случае, возразить было нечего. Любовь во мне как-то сжалась, словно зверек в опасности. Бедный маленький зверек где-то в углу моей опустевшей души…
И я решила – стану сильной. Одной из десяти. Разумной, волевой, решительной. И по дороге домой, в метро, вынула сим-карту из телефона. А у выхода купила новую, чтобы порвать было легче. Зверек плакал и скулил, царапался в сердце, и душа у меня ныла. Быть одной из десяти оказалось больно. Очень больно. Очень. И в конце концов я не выдержала. Вставила в мобильник старую карту, получила все твои письма. Отклик-нулась. Потому что не для меня все это. Все эти игры. Но и в любовницы я не гожусь. Некоторые годятся, а я – нет. Ты знаешь, мы расстались бы, если бы не оказались вместе…
Он
слушал молча и напряженно. И еще долго потом был задумчив и как-то скован. А мне стало тревожно.Аликс вела машину, и это тоже было счастье. Теперь все было – счастье. Она нашла своего мужчину, она неслась вперед и вперед, и ветер дул ей в лицо. Джим всегда рядом с ней, вот только сегодня она сама захотела поехать одна – навестить свою учительницу, свою любимую наставницу. Аликс делала это неизменно, приезжая на родину. Но на этот раз она сможет сказать Аде: наконец я нашла то, что хотела. Моя жизнь исполнилась. Я остаюсь. Он верен мне и будет верен, я знаю. А я буду верна своей изначальной, американской судьбе. Своей стране. Себе. Он научил меня верить и быть верной. Какое счастье! Счастье и свобода! Свобода! Только здесь, на гладком шоссе среди пустынь, на этой дороге, по которой машина летит как птица! Только на этой земле…
До Стэнфорда, где Ада жила и преподавала русскую литературу, уже всего несколько миль. Аликс волновалась перед каждой встречей. Почему? Казалось, она едет отчитываться в самом главном – не только ей, этой мудрейшей женщине, но и самой себе… Это было как экзамен. Темный взгляд матовых глаз, неторопливая речь, молчание… Краткие вопросы. Говорила всегда Аликс. Наставница молча слушала, молча думала, неподвижно сидя в кресле. А потом выносила свои суждения – категоричные, окончательные оценки. Что она скажет сегодня? Сейчас?
– Верность? – переспросила Ада. Она еще поседела с последней встречи, и белых нитей в ее волосах, по-прежнему стянутых на затылке, стало уже больше, чем черных. – Преданность? Ну, что ж… Пожалуй, теперь ты и впрямь можешь вернуться.
– Почему вы сказали «теперь»? А раньше? Мне и уезжать не надо было. Я жалею, что так ошиблась. Мне вообще не нужно было покидать родину. Оставлять мать, родных… И зачем я это сделала? Не понимаю… Я ведь его не любила, Ада. Просто я сама себя обманула. По-настоящему – никогда не любила, а поняла это после встречи с Джимом. Он русский, но умный. И мужественный. Он сказал мне, что невозможно любить человека, который тебя не любит. Разве это любовь? Джим говорит, что любовь бывает только взаимной. И нет безответной любви, это всегда какое-то другое чувство. Самолюбие… Обида… Желание обладать… Гордость… Потребность быть несчастной, наконец! Но многие этого не знают и всякую зависимость от другого называют «любовь». Вот и я убедила себя, что люблю. Но нельзя же любить предателя! Ведь измена – это предательство со стороны того, кого любишь. Так говорит Джим. Я ошиблась, запутала себя, страдала. Жила с предателем много лет… Раньше нужно было возвращаться! И Ло было бы здесь гораздо лучше. Как я боюсь – боялась за нее в той бандитской, фашистской стране!
– Нет, милая. Ты всегда все делаешь вовремя.
– Но почему именно сейчас? Только сейчас?
– Пришло время вернуться, вот и все. Ты сделала свое дело в России. Как и другие мои американские девочки, впрочем. Продолжила то, что начинали там мы.
– О! – Аликс обрадовалась. – Неужели? Да, Ада! Как прекрасно, что я могу поговорить с вами. Все как прежде, и даже лучше! Я верю вам и Джиму. Верю обоим.
– Это потому, что ты нас любишь, девочка. Иначе…
– Сложись все иначе, я была бы точно так же несчастна, только здесь, на родине! Я всю жизнь мечтала бы о Саше и думала бы, что любила только его – а он меня нет.
– Да, – сказала Ада и впервые за весь разговор посмотрела в сторону – в окно. Ноябрьское солнце светило ярко и ясно. Даже слишком. И она тихо повторила: «Да».
– О! – снова вздохнула Аликс. – Как это печально! Но ведь теперь все хорошо, правда?
– Конечно, хорошо, – спокойно ответила старшая женщина и как-то искоса взглянула на свою бывшую ученицу. – Прощай. Рада буду тебя увидеть.
– Теперь я смогу приезжать чаще. Можно?
– Приезжай, когда захочешь. Будь счастлива!