«Если», 2011 № 07
Шрифт:
— Мы заключили соглашение. Может, вам не нравится быть моими вассалами? — Со взмахом его руки в воздухе появляются новые цифры задолженностей.
Но прежде чем его светлость продолжает, раздается смех леди Аманзы Коллинз: она рассекает проекции точеной рукой. Числа низвергаются по ее безупречным светлым волосам на пол, осыпаясь в драматичных показателях финансовой легкомысленности.
— Не надо этого, — заявляет она мужу. — Мы здесь для того, чтобы праздновать рождение Милли, а не осуждать.
Мама и папа Милли нервно переглядываются: особый интерес сеньора или леди к вассалу редко приводит к добру. И даже хуже: тогда как большинство сеньоров предпочитают лишь
Когда родители Милли стали вассалами его светлости, они даже и помыслить не могли, чтобы служить кому-либо другому. Но потом до них дошли тревожные слухи. О секретных экспериментах. О загадочных смертях младенцев. И вот безукоризненные генетически модифицированные глаза леди Аманзы Коллинз устремляются на Милли, а родители жалеют, что не сбежали, пока была возможность.
— Не знаем, как и благодарить вас за интерес, проявленный к нашей дочери, — произносит мама Милли, выдавая ложь с отточенной джазом плавностью.
— В этом нет необходимости, — заверяет леди Коллинз. — Вашей дочери уготованы великие свершения.
Это привлекает внимание его светлости.
— Ты полагаешь, ребенок может стать виртуозом?
— Миллисент Ка удивит даже тебя, — объявляет леди. — Спорим? Скажем, на двадцатилетний долг?
Его светлость разражается смехом, когда поспешно появляется их бухгалтер с портативным сканером и кодирует пари в их гены. Дабы выразить свое довольство, его светлость издает декрет, согласно которому Милли, чтобы стать его вассалом, придется заложить всего лишь десять лет своей жизни вместо обычных пятнадцати.
Ее родители с благодарностью кланяются, когда он взмахом руки дает понять об окончании аудиенции. Подходит бухгалтер и вживляет в правую ручку Милли крошечный транспондер: девочка заходится в реве, пока сканер загружает в информационную гранулу запись о долге, а также сигналы, подтверждающие, что она является будущим вассалом его светлости.
— Помните, — шепчет бухгалтер, — если транспондер не удалить за месяц до ее восемнадцатилетия и если накопившаяся задолженность не будет выжжена в генах девочки, она потеряет руку.
Родители Милли понимающе кивают. Они снова кланяются и шагают назад по мраморным полам, признательные, что им позволили уйти с долгом не выше того, с каким они вошли.
А Милли? Милли рыдает — ее ручке больно, а какая же младенческая боль не значит больше всей той глупости, которой наполнено поместье любого сеньора или леди?
Что такое долг? Как он превращается в чью-то собственность, которая, в свою очередь, превращается в то, что неизвестно какие люди на другом конце света взимают в качестве оплаты, пока вы крепко спите в кровати, и вашей-то не являющейся?
Попросите какого-нибудь экономиста объяснить, как вращается Земля, и упомянутый умник наврет вам с три короба о неделимости мира. Что это крупная сеть доходов, платежей и просачивания благ по цепи сверху вниз [13] . Забудьте этот детский лепет. Забудьте про деньги. И про золото с бриллиантами тоже. Единственный достоверный платеж — это количество дней, отведенных нам
на земле.А если бы мы могли торговать этим временем? Если бы единственной ценностью стали минуты, которые однажды мы могли бы прожить? Если бы каждое зернышко риса или каждый глоток воды брался в долг будущих мгновений вашей жизни?
13
Теория «просачивания благ сверху вниз» — утверждение, что выгоды монополий совпадают с выгодами мелких предпринимателей и потребителей.
Миллионы лет наши гены создавали жизни, которые нам суждено проживать. А теперь мы на скорую руку подправляем и переписываем эти гены по своему усмотрению. Так почему бы тогда не вписывать в них набегающий долг в выражении нашего будущего?
Может, будущее не такое. А может, и такое. Но в любом случае подобное будущее достается Миллисент Ка,
Растет Милли, как и все остальные дети, в музыкальном владении. Она обучается игре на альте, пожалованном леди (всего-то десять секунд долга в день, аккуратно занесенные в информационный транспондер, вживленный в ее правую ладонь), учится читать в благотворительной школе (несколько минут долга за день обучения), играет в баскетбол на площадке (пять секунд долга за игру), загорает на пляже, делая свою прекрасную и без того смуглую кожу еще темнее (тридцать секунд долга за дневное купание), и еще любит своих маму и папу, что, конечно же, пока совершенно бесплатно.
Родители обучают ее премудростям долга. Как в течение жизни следить за счетом, чтобы стать свободной в зрелом возрасте. А потом вдруг пытаются втолковать ей, что ничего бесплатного в жизни не бывает. На подобное противоречие она качает головой.
— Я буду поступать по-другому, — заявляет она. — Я найду свой путь.
Ее мама и папа счастливо кивают, вспоминая, что и они когда-то были такими же молодыми и наивными.
Когда Милли исполняется одиннадцать, в дом по соседству въезжает семья певца-кастрата — его светлость выменял их на долги восьми музыкальных семей, в том числе и литавриста, что жил через улицу. Когда папа Милли обнаруживает, что громогласный барабанщик больше не их сосед, он падает на колени и вопиет:
— Да славится его светлость!
Милли и дела нет до его мелодрамы.
— Кто такой кастрат? — спрашивает она, наблюдая за въездом семьи. Ее любопытство объясняется отсутствием у них инструментов.
Папа заливается краской и бормочет что-то о концерте: ему необходимо подготовиться. А мама смеется и заключает мужа в широкие объятия.
— Кастрат — это мужчина, голос которого похож на сопрано, меццо-сопрано или даже контральто, — объясняет она. — И такой голос получается после отрезания некоей части мужской анатомии, — и она подкрепляет свои слова жестом, изображающим ножницы, из-за чего румянец папы Милли сгущается еще больше.
— Это ужасно, — автоматически произносит Милли, с возросшим интересом наблюдая за новоприбывшими. У них сын ее возраста, который без движения сидит на велорикше. Он очень бледен и выглядит больным.
— Долговые условия у кастратов очень хорошие, — как ни в чем не бывало объясняет папа Милли. — Но если на это соглашаться, то обязательно до наступления половой зрелости. И все-таки подобное решение — слишком тяжкое бремя для ребенка.
Милли высовывается из окна, чтобы получше разглядеть, как отец мальчика осторожно поднимает сына из велотакси. Он тщательно следит, чтобы не стеснить паренька, словно у него болит в том месте, будь которое указано, папа Милли покраснел бы еще гуще.