Эгопроза
Шрифт:
— Нет, — тихо сказала Ленучча.
— А ты думаешь, он нам, евреям, нравится? Но мы хотим оставаться собой и готовы платить за это цену. Готова ли ты?
— Не знаю… — еще тише произнесла девочка.
Урок с равви Абоабом затянулся, потому что учителю с ученицей было так же интересно, как ей с ним. Мудрец спохватился, когда монастырский колокол зазвонил к вечерне, но не ушел, пока не закончил объяснять различие в написании рукописных и печатных букв-утиёт.
К началу литургии в честь Dies Sanctissimi Corporis et Sanguinis Domini20 Ленучча опоздала.
В маленькой церкви ждала радость. Праздничное богослужение
Увидев девочку, аббат ей улыбнулся одними глазами. Момент был торжественный, строгий: освящение облаток, Тела Христова, и вина, Его Крови.
Ленучча подошла к причастию одна из первых.
— Поди с утра ничего не ела? — шепнул отец Коданини. — Съешь две и вот еще, спрячь в рукав.
Суя в рот облатку, потом вторую, легонько щелкнул девочку по носу, дал отпить сладкого вина. Сказал:
— Потом зайду. Только сначала поговорю с настоятельницей. Что-то неладно у нее тут…
Он был аббатом бенедиктинского монастыря Сан Джорджо, одного из главных в Венеции. То, что святой отец в такой день служит не в собственной величественной церкви, а в маленькой, безвестной обители, было для монастыря Святой Магдалины огромной честью.
Удивленная последней фразой, Ленучча впервые поглядела вокруг — до сего момента она внимала лишь молитвенному таинству.
Церковь действительно выглядела странновато. Плотно стоявшие монашки во главе с аббатисой смотрелись стаей ворон, опустившейся на цветочную поляну. Слева и справа, благочестиво сложив ладони, толпились нарядные молодые женщины, одна краше другой. Лицо у матери Эмилианы было тревожное, ресницы часто помигивали.
До конца церемонии было еще далеко. Предстояло праздничное гимнопение — отец Коданини привел с собой певчих: трех бородатых монахов в черно-белом бенедиктинском облачении и тоненького юношу-мирянина с каким-то нездешним, будто сошедшим с иконы лицом. Это солист, догадалась Ленучча. Должно быть, знаменитый певец, если падре пригласил его на праздничную службу.
Здесь она увидела, что кто-то машет ей от двери. Прищурилась — свечи горели ярко только близ алтаря — и обрадовалась. Ноннина! Тоже пришла!
Когда-то няня, теперь камеристка, Ноннина, конечно, не могла допустить, чтобы ее любимая девочка провела вечер в чужих стенах одна.
Ленучча протиснулась сквозь толпу.
— Я тебе принесла пирожков, — чмокнула ее в висок Ноннина. — И прослежу, чтобы ты их съела, без этого не уйду.
Потом она шептала без остановки, не умела молчать.
— Нашли, куда определить ребенка. Меня бы спросили! Но и я тоже хороша. Санта-Магдалена так Санта-Магдалена, думаю. Только сейчас, когда уже подходила, стукнуло: это же «Магдалена-Блудница»!
— Ну а какая еще? Святая Магдалина и была блудницей.
— Тутошняя матушка сдает кельи непотребным девкам, а к ним таскаются кавалеры. Потому и обитель такая богатенькая. Тут поллайо. Ты только погляди на них, — кивнула Ноннина на красивых женщин, выстроившихся в очередь за причастием.
Поллайо, «курятник» — это монастырь, который не только монастырь, или паломническая гостиница, куда пускают не только паломников. Нечистый потому и зовется нечистым, что любит подселяться ко всему чистому и его грязнить. Ленучча про подобные места слышала, но никогда ими не интересовалась. Потому что неинтересно.
Однако теперь вспомнила,
как мать Эмилиана говорила, что многие женщины приходят сюда помолиться в ночное время. Так вот почему постоялицу поселили в самом дальнем углу!Сколь удивительное место проживания избрал для нее Божий жребий! В этом определенно содержался некий сокровенный смысл.
— Эти женщины сами выбрали такую судьбу?
Она переводила взгляд с лица на лицо. Каждое казалось ей загадкой.
— Тьфу это, а не судьба — за деньги подол заворачивать, — сердито прошипела Ноннина и перекрестила рот — спохватилась, что находится в церкви. — Разряжаются в шелка-бархаты, сладко жрут, допоздна дрыхнут, а только какая это жизнь? Я бы лучше с голоду подохла. Мне такого женского счастья не надо.
— А какого женского счастья тебе надо? В чем оно, по-твоему?
Ленучча спросила про это, потому что вдруг подумала: вот кто всегда светится счастьем. Что если Ноннина знает неведомое ученым мудрецам? Сказано же: откроется Истина тем, кто прост духом.
— А проще надо быть, — ответила Ноннина, будто подслушав. — Надо жить, как чайка. Полетает — сядет. Качается себе на волнах, да и счастлива, ничего ей не надо. День за днем, всю жизнь, пока не помрет. И помрет-то без страху. Придет ее пора — раскинет крылья по воде. Раньше, рыбы, я вас ела, теперь вы меня слопайте, не жалко. Я тоже так живу, про завтра-послезавтра не думаю. Коли сейчас всё ладно, это и счастье. Бедная ты моя. — Обняла, погладила по спине. — Всё думаешь, думаешь, городишь турусы на колесах, а не надо ничего этого. Счастье — оно везде. Бери да радуйся.
Это концепт счастья по Аристиппу, сказала себе Ленучча: «Ешь привольно растущие фиги и дешевые лепешки из ячменной муки, купайся в источнике Эннеакрупоса и оттуда же пей воду, носи летом и зимою один и тот же грязный плащ, как подобает свободному человеку — это лучше всякого золота». Но возразил же этому гедонисту мудрый Антисфен, что…
Мысль осталась недодуманной, потому что раздались божественные звуки, от которых затрепетало сердце. Баритон, бас и профундо без предварения, сразу запели гимн, написанный святым Фомой Аквинским:
Pange lingua gloriosi
Corporis mysterium,
Sanguinisque pretiosi…21
Симфония сильных, глубоких голосов зазвучала так стройно, так звучно, так мощно, что у Ленуччи от восторга сжалось сердце. А потом вступил четвертый голос — чистый, как хрусталь, сияющий, как луч солнечного света; он поднялся над мужскими, устремился ввысь, ввысь — и сердце распахнулось, на глазах у девочки выступили слезы.
— Как прекрасно… — пролепетала она, совершенно околдованная.
— Знатно заливается, — согласилась Ноннина. — Это Кола Ринальди, кастрат с Джудекки. Говорят, в тринадцать лет красивый был мальчонка, все девчонки на него заглядывались. Зато теперь при хорошем заработке, и поет — заслушаешься. Эх, всё равно жалко. Вроде оттяпали человеку такую малость, и уже не человек, а не поймешь что. Не он, и не она, не парень и не девка.
А может быть, наоборот? — подумала Ленучча, глядя сквозь слезы на прекрасное, будто бесплотное лицо певца. Может быть, настоящим человеком становится лишь тот, кто избавился от цепей своего пола? Ведь старики и старухи лучше молодых мужчин и женщин, равно как монахи и монахини лучше мирян, ибо никого не обижают, не мучают, не убивают, не грешат?