Чтение онлайн

— Спасибо, — с трудом подавив волнение, тихо ответила учительница, и рослый парень, резко развернувшись, быстро вышел из класса./ "Оба растроганы. Ну и ну."/

Помогая учительнице убрать эскизы и плакаты, приготовленные к разговору об Альтаирске, пряча в шкаф макет будущего города, и позднее, минуя опустевшие коридоры школы, Демчук говорил об альтаирском собрании:

— Надолго запомнится сегодняшний день. Я видел, как у Томочки глаза загорались, когда мы на доску рисунки проектировали. Она даже ахнула, как только будущий дом быта показали. Помните, из журнала проект ленинградских архитекторов? Игорь говорит, что он рад бы бросить свой биологический и поступать на факультет жилищного строительства.

— Бросить!

Да вы поступите сначала!

— Поступим! — убеждённо сказал Демчук, а Елена Владимировна осторожно поинтересовалась:

— Как у вас… с Игорем?

— Нормально, — сразу понял Женя, — он тоже очень за Лизу боялся, а теперь, как она…отошла, на всё согласен, лишь бы ей спокойно было. Да ничего…кинокамера теперь у них в доме появилась, они с отцом очень съёмками увлеклись.

— А учёба?

— Альтаирское собрание всех растолкало. Сейчас здорово учиться будут. Не только Игорь, все ребята. Ну, ещё бойкота боятся. За двойки. Решили же! Да всем в Альтаирск хочется! Даже мне, как показали эскизы площади Искусств, как рассказали о театрализованных представлениях, так в Сибирь захотелось!

— Почему-то я тебя вижу руководителем большой стройки. Машины, люди — всё в твоей власти… — Елена Владимировна мечтательно поглядела вдаль. — Ты построишь с друзьями прекрасный город, под твоим руководством вырастет огромный промышленный комплекс — и мы все там останемся жить.

— Вы всерьёз верите в это?

— Разумеется, Женя. А как же иначе?

— До сегодняшнего собрания мне иногда казалось, что после школы наш класс распадётся, все разъедутся, и мы не сможем сколотить бригаду строителей. А теперь, как парни взялись за дело, не сомневаюсь: быть Альтаирску, быть!

12. Зрелость коллектива.

В этот день, ближе к вечеру, в квартире адвоката Миньхо раздался звонок.

— Яков Давыдович? Здравствуйте! Комсорг десятого "б" вас беспокоит. Мы готовим в школе товарищеский суд одного хулигана. Можно приехать к вам? Посоветоваться хотелось. Ваш сын сказал, что сегодня вы располагаете временем.

— Да-да, он уже предупредил меня. Милости прошу, приезжайте!

Так началась подготовка к этому страшному дню, когда школа решала судьбу Мыльникова: сидеть ему в тюрьме за воровство или доказать товарищам делом, что он ещё не погибший для общества человек.

— Встать! Суд идёт!

Председатель суда товарищей — секретарь комитета комсомола школы — стоял в центре сцены, у стола, где расположились члены суда. Справа от "публики" — столик для "защитника" — девочки из девятого класса, слева — для "прокурора" — Лизы Тепловой. Когда воцарилась полная тишина, вновь прозвучали слова "Прошу встать!" В ту же секунду в сердца присутствующих хлынула музыка. " За того парня" — эта песня была необычайно близка тем, кто негодовал и возмущался поступком Мыльникова.

"…И живу я на земле доброй

за себя и за того парня…

Я от тяжести такой горблюсь,

но иначе жить нельзя, если

Всё зовёт меня его голос,

всё звучит во мне его песня!" — гремело в зале, и никто не мог думать о чём-то другом.

— Посмотрите на этого человека, разве можно такому ступать по земле, кровью наших

отцов и дедов обагрённой? Разве не становится стыдно за таких негодяев, когда вновь слышишь эту песню? Почему так долго мы всё прощаем им? Почему нельзя изгнать такое ничтожество из общества? Вот ты, и ты, и ты — ребята, ведь вы то же думаете, что и я? Нельзя, чтобы Мыльникову ещё раз с рук сошло, расстреливать надо таких, как он. Вы тоже дрожите после этой песни, понимаете, страшней обвинения быть не может! Именем павших и именем живущих требую: не прощать! — первым говорил Женя Демчук. Пылкая, сбивчивая и потому ещё более проникнованная речь его всколыхнула замершие ряды старшеклассников.

— Расскажите подробности!

— Да что

там! Гнать его надо!

— Точно! Из школы и из комсомола!

— Погодите, пусть сам расскажет, как докатился до всего.

— Ну, Сенька, совесть потерял, на старика с кулаками полез!

— А может, он в Отечественную воевал?!

Встал председатель суда.

— Товарищи! Прошу говорить по очереди. Слово имеет комсомолец Миньхо.

— Даю информацию. В минувшую субботу Мыльников выпил с дружками на дне рожденья и напал с ними же на шестидесятилетнего старика, ограбил его и пошёл вновь покупать спиртное, но был задержан и доставлен в милицию. Прокурор города принял решение: допустить обсуждение его поступка в школе с правом комсомольской организации просить — если найдёт нужным! — народный суд не возбуждать уголовного дела Мыльникова при условии, что школа гарантирует: подобного не повторится.

Следователь городского суда, присутствующий на этом необычном собрании, удивился тому грозному отпору, который получила защитница Мыльникова, хрупкая и хитренькая девятиклассница.

— Нечего его оправдывать! — неожиданно для всех вскочил Ломников. — Я знаю его семью. Работящие, честные, мухи не обидят. Бабушка у него заботливая, сестра умная. У самого головы на плечах нет! Ему учиться лень. И дела ни до кого нет, точно знаю!.

— Судить его надо! — обтирая лоб мокрыми дрожащими пальцами, расстёгивая и застёгивая пиджак, Гриша опустился на стул. Вновь повисла гнетущая тишина. Все знали: это приятель Сеньки.

— А я другое скажу, — раздался подчёркнуто нежный голосок Гали Реминой. Все оглянулись, вопросительно посмотрел на комсомольцев представитель народного суда. — Я знаю, Сенька очень переживает. Он всё-всё понял, только гордость и самолюбие мешают ему при всех это сказать.

— А воровать гордость не мешала? — взорвался зал.

— Погодите, я ещё не договорила. Он ко мне приходил, рассказывал, я знаю, ему необходима товарищеская поддержка…Если вы — она невольно отделила себя от коллектива — решите его в тюрьму посадить, он совсем погибнет. Подумайте! Три месяца до экзаменов осталось. Зачем губить человека?

— Ну, знаешь, он сам себя погубил! — Лизонька, с пылающими от возмущения щеками, быстро вышла на середину зала. — Ничтожество ты, Мыльников! Посмел на старого человека руку поднять?! Самолюбие, говорите, есть у него? Ничего подобного! Что ж ты на рабочих парней не напал? Полно по городу вечером ходит! — она смотрела прямо в глаза Сеньке, и тот всё ниже опускал голову. — Думаешь, простим тебе? Как же! Самое страшное наказание придумаем, запомни! Всю жизнь проклинать себя будешь, десятиклассник, за позор наш! — зал почти физически ощущал, как слова этой худенькой девушки, почти ребёнка, бьют здоровенного парня, сидящего за барьером из стульев на скамье "подсудимого". — Ты нам всё испортил! — голос Лизы звенел. — Не важно, что ты не из моего класса. Школа моя! Ребята! А теперь воспоминания, самые чистые, самые нежные — о школе — тобой, негодяй, запачканы. Какую память учителям, подщефным нашим, пионерам ты о себе, о выпуске этого года оставляешь? Да что ты понимаешь! — она вдруг сникла, сжалась, как от боли, от ненависти и отчаяния, нахлынувших вместе с жалостью на её доброе сердце, и тихо пошла на место. Зал притих, воцарилась та напряжённая тишина, когда все присутствующие живут одной мыслью. Все взоры обратились к обвиняемому…

Секунду он молчал и сидел неподвижно. Вдруг встал, обвёл глазами зал, хотел говорить, но не смог, и медленно, как больной, опустился на сиденье, наклонился низко-низко и сжал голову руками. Зал молчал.

— Объявляется перерыв на десять минут! — строгим голосом сообщил председатель-

ствующий, и все облегчённо вздохнули: так велико было напряжение.

После перерыва выступления ребят продолжались. Всех волновало одно: как мы допустили, что такой человек жил среди нас? Может, и ещё кого-то проглядели? А сами — так ли хороши?