Дурак. Книга 2
Шрифт:
«Ослеп?» — страшная мысль мелькнула в голове. Разом вспомнилась остро и страшно расправа посреди поля, сумерки, тела несчастных и подлый колдун, раз за разом швырявший тело парня во все стороны, а после… Но нет, плыли перед глазами алые пятна, а снизу, из-под ткани, все же еле-еле пробивался теплый свет.
— Да держи ты, фетюк! — Нотки гнева зазвенели теперь чуть позади. Невидимая баба перемещалась вокруг тела Отера неслышно, будто парила. — Вот так!
Пальцы вновь пробежались по спине, нырнули в бока, и от этого стало вдруг так щекотно, что парень не удержался и глупо захихикал.
И на какой-то миг вокруг воцарилась тишина.
— Ладно, — наконец вздохнула женщина, как показалось молодцу, с облегчением и даже добротой. — Самого дурного не вижу. Да и припарки мои хорошо легли. Вон, уже ржет, что твой коняка!
И снова тяжкий вздох, в котором на этот раз Отер узнал старого доброго дядьку. Да неужто кто-то мог так поносить хмурого охотника, и чтобы он в ответ лишь стыдливо помалкивал, как провинившийся отрок? Это где ж такое видано?
От удивления парень и сам не заметил, как сел.
— Куда рванул? — раздался полный тревоги крик женщины. — Держи ты его! Видишь же, что в здоровом теле здоровый дух, а мозгов как у воробья. Чуть что сразу прыг да прыг!
Стальные тиски ладоней, знакомых с детства, вцепились в парня, а кто-то другой стал постепенно, круг за кругом, разматывать длинное полотно тряпицы с его головы. Полоса, другая, и вот в глаза, привыкшие ко мраку, ударил свет лучин. Показался он таким слепящим, что Отер зажмурился. Лишь чуть погодя смог он разлепить веки и оглядеться.
Оказался Отер в небольшой избе. Ничем не примечательной, каких было на просторах Руси Сказочной в каждом закутке по десятку, да по одной на заимку. Деревянные темные доски пола, укрытые такими старыми шкурами и паласами, что напоминали они больше выкопанную падаль. Бревна стен, придавленные низким закопченным потолком, все сплошь в поставцах да полавочниках (виды настенных полок), уходили в темные дальние углы за большую старую печь. Скамьи в круг жилища почти все были завалены каким-то невиданным хламом, да таким диковинным, что за назначение многих вещей Отер бы не поручился. Под потолком были развешаны на веревках и прутах пучки сухих трав, какие-то перевязи ягод, сборки листвы и темные корявые коренья, больше похожие на страшные лапы чудищ. Утвари было не слишком много, лишь несколько горшков да пара котлов. Да еще у жерла печи стояли ружейным рядом кочерги и ухваты. Все это слабо освещалось несколькими лучинами, рассованными на подставки-расщепки. Наверняка в клубившемся за печью мраке был или чулан-схоронец, или малая комнатушка, в которой обычно хранят теремки да сундуки с добром. В общем, обычная хибара какой-нибудь лесной знахарки или ворожеи.
Впрочем, недолго юноше довелось оглядываться, потому как почти тут же перед глазами все поплыло, а в голове заухали кузнечные молоты. Внутри все замутило, и только теперь явилась боль. Тупая и нудная. Видать тело все же решило взбунтоваться супротив такого небрежного отношения к себе и припомнило хозяину каждую ссадину, каждый синяк. Парень с тихим стоном стал заваливаться набок, и быть бы беде, коль не подоспел бы дядька. Ухватил, придержал, уложил бережно обратно на стол, с которого миг назад вскочил молодой увалень.
Отер устало прикрыл глаза и часто задышал. От каждого движения теперь ломило все, и в затылок будто били тараном. Таким, каким самые отчаянные ушкуйники не раз ломали стены далеких богатых градов.
Удар. Еще удар. У-ух!
— Лежи, недотепа! — раздался откуда-то сверху голос, и юноша все же нашел в себе силы приподнять веки. Уж больно хотел он хоть глазком посмотреть на хозяйку избы.
Над ним склонились двое. Один, дядька, знакомая хмурая ряха которого была насуплена больше обычного, а сам он выглядел каким-то постаревшим, осунувшимся. По другую же сторону замерла женская фигура. Была она вся закутана в драное, потемневшее от времени рванье, которое покрывало даже ее голову и лицо так, что под тенью свисающей грязной бахромы невозможно было различить ничего. Отер переводил мутный взгляд туда-сюда и думал, что уж больно знахарка эта похожа на волшебных старух из страшных сказок. Тех самых, что живут в одинокой избе посреди мрачного леса и любят заманивать путников к себе на огонек. Или детишек малых сжирать. Вот примерно так их мамки-нянки и описывали — скрюченные, в лохмотьях и лица-то толком не разобрать, пока не скинет бабка подол и не вонзит в тебя свои вострые зубья! От детских воспоминаний юноше вдруг стало не по себе, и он невольно попытался отодвинуться подальше от старухи, однако та, шустро выудив из вороха одежд руку, придержала излишне прыткого молодца. И юноша не удержался,
выдохнул, потому как успел приметить, что была кисть бабки молодой. Не было узловатых сухожилий, не змеились полозы вен, не походили пальцы на сухие ветки, а кожа на сморщенную жабью шкуру. Милая девичья рука, слегка бледная, с розоватыми костяшками.— Тю… девка, — начал было Отер, но к его удивлению вместо бодрого насмешливого голоса из горла вырвался лишь слабый свист. Незнакомка тут же кинулась куда-то, и почти сразу в дальней части избы вновь загрохотали, зазвенели горшки, и хижина наполнилась едкими запахами перетертых трав.
— Слаб он, — раздался едва различимый за шумом голос девицы. — Выхаживать будем. Много хлопот. На, отпои пока отваром, да смотри, чтобы не пролил ни капли! Уяснил? Сам знаешь, в моем деле исполнять все точно надобно!
Юноша вновь прикрыл начавшие гореть глаза и лежал, терпя накатывающие волны боли да слушая казавшуюся далекой возню в избе.
— Я по воду схожу пока, — вновь заговорила знахарка. — Тебе, охотник, наружу лучше не соваться. Темнеет уже. Да не пролей отвар-то, дурень!
И почти сразу где-то скрипнула и тяжело хлопнула дверь. А юноша лежал и размышлял, что зря он все же вскочил, потому как, видать, последние силы скопленные растратил, и теперь вот опять дурман да видения одолевают. Где ж это видано, чтобы баба по воду сама ходила, мужику возбраняя, мол, слишком опасно там. Да ладно б мужику, разные тетехи бывают, но дядьке! Который в бою лихом один десятка добрых воинов стоит. А она ему, словно малышу трехлетке — темнеет уж, не ходи на двор…
Это отчего-то так развеселило молодца, что он слабо хихикнул. Тут он ощутил, как голову ему осторожно, но настойчиво приподняли, а в губы больно и неуклюже ткнулся глиняный борт плошки. Не думая даже противиться, он разлепил губы и почти тут же в нутро ему хлынула обжигающая, неимоверно дурно пахнущая жижа.
Отер морщился, кряхтел, но глотал. Понимал — надо.
Да и тянущая боль словно по волшебству стала отпускать, а по телу стало разливаться приятное тепло. Потянуло в сон.
Уже почти проваливаясь в дрему и еле ворочая языком, молодец все же промямлил:
— Д-дядь! А ч-чего это б-баба сама за пор-рог, а теб-бе наказ н-нос не сов-вать? Ты б…
Бирюк только хмыкнул и промолчал. Мог бы сказать он парню, что вокруг милой уютной хижины в серой хмари таится такое, что ни живое, ни мертвое не пропустит без указа хозяйки избы. Что, лишь крича страшным криком, дозвался он девицу, что живет отшельницей в месте без названия, в лесу без зверья и птиц, чтобы приоткрыла она тропинку. Да и не могла не приоткрыть, потому как… Мог бы добавить, что оттого и замотал глаза он юнцу содранной наспех тряпицей, дабы если очнется тот невзначай, не глянул бы вокруг. Ведь пока шли они по узкой полоске утоптанной земли, что проторила обитательница хижины, то со всех сторон смотрел на них серый лес, сотнями и сотнями алчных глаз. И коль встретился бы с ними взглядом молодец, то тут же и лишился бы ведогня своего. Разом. Не ответил бы хмурый дядька на расспросы парня, отчего ж себе не повязал глаза бирюк, хмыкнул бы многозначительно да и умолк. Многое бы мог сказать старый охотник, но промолчал. Да и Отер не спрашивал.
Спал.
Через четверть часа вновь заскрипела старая дверь.
4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 2)
Следующие три дня и три ночи прошли в заботах. Впрочем, касалось это лишь знахарки да дядьки. Отер же, которому строго-настрого запретили впустую тратить силы, только и делал, что лежал на жестком столе, накрытый старой шкурой (уж не с пола ли?). Почти все время он пребывал в какой-то сумеречной дреме, то и дело забываясь тревожным коротким сном. В те редкие моменты, когда он приходил в себя, возникало подозрение, что дурманы эти вызваны не ранами, а таинственными настоями бабки-девки. Уж больно крепко держали мороки, не давая надолго вынырнуть в явь. Помнилось юноше, что его чем-то постоянно опаивали, мяли да мазали вонючей жижей, от которой тело бросало то в жар, то в холод. Девка часто бубнила над ним наговоры, подолгу замирая в одной позе, но разобрать было решительно ничего нельзя, да и такт бормотания был другой, непривычный. У них в Опашь-остроге деды-шептуны совсем иначе баяли, по другому с Небылью уговор искали. Ну то ладно, мало ли в каком краю какие порядки.