Дурак. Книга 2
Шрифт:
Потому что бежала перед ним, хихикая, девочка.
Та самая.
Иногда она останавливалась, оборачивалась к юноше и призывно махала ручкой. Пойдем мол.
Отромунд махал в ответ, кивал и шел следом.
Через серый безмолвный лес.
4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев
Телега тряслась на ухабах так, что Отера, лежавшего на деревянном настиле, нещадно мотыляло из стороны в сторону. Все те дни, что минули после ужасного побоища в полях, юноша почти не приходил в себя. Сказался неравный бой с гнусным ератником, нежитью поганой, после которого дух в молодце держался чур знает на чем. Пару
Бирюк с тревогой прислушивался к слабому хриплому дыханию юноши, после чего вновь с кряхтением подхватывал оглобли, будто впрягался, и медленно тащил телегу.
Ее он взял с погубленного обоза. Им уж без надобности.
И новые ухабы бросали тело беспамятного юноши меж бортов.
Порой Отеру мерещилось, что все вокруг вновь становится серым, выцветшим, будто в самый сухой и поздний студень, когда первые снега задерживались, а мир вокруг уже пожух. Тогда метался он в горячке, с тревогой силился подняться и все звал кого-то. И в такие часы дядька, верный старый молчун, забирался на доски, клал голову юнца себе на колени и долго сидел так. Нет, он не шептал баюкающих слов утешения, не бормотал наговоры, не взывал к предкам и не клял недолю. Просто держал шершавую мозолистую ладонь на лбу Отера и, не моргая, глядел куда-то вдаль, в поле. И в такой миг можно было дать руку на отсечение, что появись вдруг перед телегой Яга-проводница, дабы увести парня в Лес, то не отдал бы старый бирюк друга.
Отбил бы.
Да и вообще, откуда ж теперь взяться тут Ягам. Да и остались ли они еще после раскола? Небось, все к хозяйке, к Маре под крыло спрятались. Оставили ведогни людские скитаться по земле несчастной.
Но лихорадка отступала, и телега вновь продолжала свой неспешный путь.
Никогда Отер не узнает, какой была та бесконечно длинная ночь среди разоренного кощеевичами обоза. Ни разу не расскажет дядька, как пытался успеть он, выпрячь в навалившихся сумерках павшую скотину из ближайшей телеги, как тащил беспамятного, умирающего юношу по пыли и запекшейся крови, как понял, что не успевает…
И как до самого рассвета в одиночку отбивался он от всех тех несчастных, кто теперь поднялся в ночи мертвецами. Как вчерашние бабы, старики и дети бросались теперь на заслонявшего собой тело друга бирюка, скалились страшными пастями, тянули синюшные кривые руки к живому еще телу. И колол дядька в темноте, колол без устали, так, как, наверное, не сражался никогда и нигде за свою долгую, полную разных бед жизнь.
А на рассвете скрипучие колеса телеги с трудом тронулись, увозя в розовую зарю раненого молодца и верного лега. Да, скоро мертвяки снова встанут, нипочем им рубка, потому как в первую ночь силен еще ведогонь в тело вернувшийся, но… что будет потом бирюк не думал. Ему надо было добраться до глухих лесов.
Надо было спасти парня.
О том, кто встретился им в сумерках, кто одолел ератника и отвел от друзей верную гибель, а главное — зачем, дядька не размышлял. Не к месту. Вот выходим сопляка, нальем кваску терпкого да и покумекаем крепко, а пока что переставляй ноги, старый охотник, тяни ношу.
— Д-дядька! — Слабый голос из короба повозки заставил бирюка уронить оглобли и в один миг оказаться рядом. Было еще такое раннее утро, что даже летнее солнце не успело выглянуть из-за кромки полей, а лишь игриво плескалось вдали бледно-розовыми переливами. В чистом, еще темном, небе носились первые
пичуги, щебетали, радуясь новому дню.— Дядь! — снова позвал Отер и с трудом разлепил глаза. Был он так слаб, что едва двигал пересохшими губами. Однако взгляд впервые за все это время приобрел осмысленность.
Бирюк поспешил приподнять голову юноши и подставил бурдюк. Вода была теплая и затхлая, но какой выбор посреди бескрайних южных полей. Ырки не сожрали и то радость. Парень пригубил влагу, слабо закашлялся и глянул на хмурого друга:
— Где мы?
Молчун неопределенно махнул рукой, как бы разом показывая — да здесь. А и вправду, как было объяснить молодцу такое? Где-то в полях? На дороге? На Руси? Но все же бирюк вдруг нашелся и сказал севшим голосом:
— Да есть тут одна баба. Знахарка.
И кивнул куда-то вдаль.
Из этого всего можно было сделать вывод, что где-то «там», на белом свете, есть кто-то, кто поможет. Но ослабленному парню и того было с достатком. И впрямь, не вступать же в дознания, когда внутри огонь еле теплится. Потому Отер лишь слабо покачал головой, добро, мол, и опустил тяжелые веки.
Дядька долго смотрел на бледное лицо юнца, кусал правый ус и бормотал:
— Я сказал — я вывезу!
Золотое светило все же решило, что пора бы и прокатиться лихой дугой по синему небу, выглянуло краешком обода, глянуло на сухие поля и долго разглядывало медленно катящую вдаль кривую повозку. На миг даже солнышку показалось, что впряжен в нее был крепко сбитый человек в старой ржавой кольчуге, но почти сразу оно махнуло лучом на такую несуразицу и весело покатило наверх.
Новый день занимался над миром.
— Как же так? Не уберег!
Молчание, и лишь тяжкий вздох в ответ.
Глухой звон утвари, бряцание горшков, шелест одежд и шорохи. Домашние звуки, уютные. Когда еще мальцом лежишь на лавке, не спишь уже, но накрылся шкурой, боясь отпустить последние крохи дремы, а где-то хлопочет мать. И тянет чадящими полешками из печи, слегка потрескивает раскаленная глина горшков и вот-вот разнесется по дому аромат каши.
Здесь пахло не едой. Травами пахло. Ягодами.
Лесом.
Но не тем звонким зеленым дубравником, когда каждый сочный листик, каждая травинка дышит жизнью. Нет, тут стоял тяжелый прелый дух. Сухостью несло и… гибелью, что ли.
— Ну погоди, выхожу его, за тебя крепко возьмусь!
И вновь тяжкий вздох в ответ. И столько в нем раскаяния и печали, что невольно становится жаль того, кого сейчас чихвостит звонкий женский голос.
— Расскажешь! Все мне выложишь, как на тарелочке. Да-да, той самой! Думаешь, я тут зря сижу? За вами же угляд нужен, а тут… Эх! Да подсоби ты, душегубец!
Отер ощутил, как чьи-то цепкие пальцы ухватили его за одно плечо, перевернули на бок, стали сновать туда-сюда по спине шустрыми мышами, словно выискивали что-то. Нажали тут, там. Замерли. Юноша ожидал вспышки боли, однако, впервые рассуждая более-менее здраво и прислушавшись к себе, он с удивлением заключил, что в теле его ничего не ноет. Хоть сейчас подпрыгивай и пляши.
Вскочить не получилось. То, что он поначалу принял за легкость, оказалось совершенным бессилием, таким, что не мог он теперь пошевелить и пальцем. Так и лежал на боку колодой, пока невидимые руки сновали по телу.
— Крепче держи! — вздохнул женский голос совсем рядом, и только теперь Отер ощутил от нее едва уловимый запах. Веяло от говорившей теплым хлебом, мешаниной трав и чем-то родным.
«Дома? — с сомнением подумал молодец. — Так вроде не мамка бает!»
Он решил, что все же пора собраться с силами и открыть глаза, но тут оказалось, что были они давно распахнуты и даже преспокойно себе моргали. Вот только поверх была накручена такая плотная повязка, что казалось, будто юноша в кромешной ночи.