Дурак. Книга 2
Шрифт:
Повалившись набок, он только и мог, что мутным взглядом следить за неспешно наступающим ератником. Тот шел легко, прыгуче, сливаясь в южных сумерках в багряный силуэт, внутри которого поблескивали огоньки довольных глаз. Рукоять меча, который Отер так и не выпустил, больно врезалась где-то внизу в ребра, подмятая телом, и от этого другие раны почему-то саднили меньше что ли. Будто впившаяся в нутро ржавая крестовина вобрала в себя все страдание. Молодец попытался еще раз приподняться, заранее понимая, что бесполезно, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть повернуть голову.
Рядом лежала девочка. Лет восьми. Глядела прямо на молодца стеклянным взглядом. И показалось вдруг Отеру, что
Откуда-то из думки дурмана он и впрямь стал различать чей-то голос, не сразу сообразив, что говорил ератник. Отер не слушал, не в силах оторвать глаз от мертвой девочки, но что-то все же пробивалось сквозь наваливающееся беспамятство.
— … я говорил Паг-Хмару, что ни к чему более осторожничать, но нет, старый дурак только и думает о том, как бы вернуть все в старую колею. Всем только и дался этот Лес! — Ератник ходил туда-сюда перед поверженным молодцем, и можно было подумать, что один старый друг жалуется на свои беды другому, притомившемуся с дальней дороги. Нашел благодарного слушателя, кому выговориться. — Я уж и так и этак твердил, мол, отчего и кощеевичи все так жаждут вернуть старый мир? Неужто опять хочется по сырым пещерам да гнилым болотам хорониться да радоваться, коль удастся тайком поднять какого мертвяка, и каждый миг ожидать, что если не витязь заезжий, так свой же брат-умрун в спину нож из-за дерева метнет? Молчат. Кивают только… И знаешь, мерзенько так, снисходительно. Молодой ты еще, говорят, и дюжины лет нет, как Пагубу в себя впустил, не понять тебе. А зачем мне к старому тянуться, коль вот оно новое, дивный мир власти. То, ради чего каждый из нас и продался, ради чего поглядел в свою пору в черное зеркало да дал добро, что вразмен на зло минует участь Леса. Власть! Вот она! Бери, не хочу! И ведь не хотят. Жмутся по своим кощунствам-острогам. Силы, якобы, копят. Для чего? Нет уже, нет мощи, что против нас выстоит. Нечисть от нас бежит, а люди…
Он презрительно фыркнул и обвел рукой утопающее в сумерках побоище. Тела вокруг все больше напоминали черные валуны, разбросанные подле телег.
— Люди, — повторил он и негромко засмеялся. Было в этом звонком высоком звуке что-то истеричное, лихорадочное. — Когда-то и я был таким. Слабым, жалким, смертным. Но я нашел в себе силы шагнуть ко злу, сказать Пагубе: «Да!» И кем я стал. Вот власть!
Он в один миг оказался рядом с лежащим юношей. Присел на корточки, поднес прямо к лицу Отера крепко сжатые узкие кулаки. Потряс ими. Но молодец даже не покосился на них, мутным взглядом он все смотрел на девочку. Кажется, даже не моргал, а потому лишь по слабому дыханию ератник понял, что тот еще не испустил дух.
Колдун вновь склонил голову набок и вдруг плюхнулся прямо в пыль и запекшуюся кровь, совсем не заботясь о своем дорогом наряде.
— Но ничего, ничего. Придет моя власть. Старики умруны-то по столько веков живут, страх ими уже движет. Чую я это. Нет былого задора, и лишь хочется чахнуть в своих крепостях, собирать по крупицам время зыбкое. Даже зло творят уже так, на откуп Пагубе, чтобы вечность назад не прибрала. А тут решительно надо, беспощадно!
— Э-это т-ты вот т-так воюешь? — через силу прошептал юноша, даже не покосившись на сидящего перед ним ератника. — С бабам-ми да детьми? Н-ну ты ц-царь!
И он едва слышно рассмеялся, кашляя и перхая кровью. Но было в этом столько презрения, что мертвый колдун помрачнел. На бледном угловатом лице его обозначились неприятные, старящие его складки. Но отчего-то он
стерпел, не свернул шею наглому человеку. Взял себя в руки.— Обидеть хочешь! — Улыбка далась ератнику нелегко. — Это простительно. Перед смертью все можно. И хамить, и угрожать. Знал бы ты, сколько мне наговорил мой тятя перед тем, как я сунул ему в толстое брюхо нож, как исполнение первого уговора с Пагубой. Ох! Тогда многое я о себе узнал, но не спешил, дал выговориться старику.
Он наклонился, лицо его теперь было почти вплотную к Отеру так, что почти заслонило собой тело девочки.
— И тебе дам! — шепнул вкрадчиво щеголь, но сын купца уже не слышал. Он пытался рассмотреть мертвую кроху, увидеть ее глаза, отчего-то это было очень важно. Ему казалось это неимоверно важно! А эта гнусная рожа…
И откуда только силы взялись.
Небольшой нож будто сам нырнул в ладонь. Такой, что носит каждый взрослый человек во всех землях русских. Как оружие-то и не сгодится, так, где что подрезать, подправить. Дядька похожим любит деревяшки свои потешные строгать…
Нырнул из кожаных ножен, устроился удобно теплой рукоятью. Давай, мол, хозяин, не просто ж так доставал. Для дела, поди.
Одним резким движением юноша выбросил руку вперед, наискосок и… попал. Чувствовавший свое полное превосходство ератник потерял бдительность и даже не помышлял о подобном нападении, и потому даже не дернулся, когда узкое темное лезвие прошуршало перед угловатым бледным лицом. Метнулось маленькой железной искрой, оставило за собой тонкую полоску раны, которая подождала миг да и распахнулась, обнажая черное мясо и кость скулы.
Колдун страшно взвыл, схватился руками за лицо и уже через миг был на ногах. Он рычал и дрожащими от гнева пальцами осторожно ощупывал порез. Глубокая борозда, прошедшая почти от шеи и до виска обезобразила лик ератника. Разрезанные волокна мяса распахнулись, желтела оцарапанная кость, однако крови почти не было. Так, выступило что-то больше похожее на смолу, заполнило собой рану. Не бьется сердце у умрунов, не гонит по жилам жизнь.
Рука Отера бессильно опала, и он успел разглядеть поодаль так и замершего, скованного черной волшбой, дядьку. Кажется, старый бирюк что-то кричал и выл от собственного бессилия, но парень ничего не слышал. Он лишь слабо улыбнулся верному другу и прошептал:
— А славно мы с тобой погуляли, молчун!
И почти тут же в челюсть парню прилетел сапог. Холеный такой, тонкой дорогой кожи. Измазанный в запекшейся крови.
Ератник, разом растеряв все свое холеное высокомерие, бил Отромунда ногами. Бил яростно и истерично, сквернословя как последний пьяница на пристани. Он больше не забавлялся, не хотел бесед или мучений жертвы, не наслаждался последним вздохом поверженного противника. Он просто выплескивал ярость, страшную и примитивную.
— Грязь людская! — шипел он, не переставая раз за разом вколачивать мыски сапог в тело и лицо юноши. — Тварь! Я ж… как теперь с таким увечьем-то! Не заживить, не залечить! Я тебя дождусь, три ночи здесь буду ошиваться, а тебя, выродка, подниму, подчиню Воле! А после вызнаю, выведаю все и родню изведу! Скот, погань!
Отер уже давно перестал чувствовать боль и лишь содрогался от побоев. Перед взором плыла багровая пелена, но все же странно и ясно, будто в чаровном сне, видел он дядьку и лицо мертвой девочки. И постепенно сливались они в один образ. И смотрели с него на юношу глаза полные тихой печали.
Среди путающихся мыслей молодец ясно улавливал лишь одну, что он умирает. Себя ему было не жалко, а угроз ератника он не разбирал.
«Дядьку жалко, — отрешенно подумал парень. — Наверняка колдун и на нем отыграется. Но старый бирюк кремень. Еще кто кого…»