Доктор для следователя
Шрифт:
«Лукан… что ты делаешь?» — попыталась я сказать, но губы плохо слушались.
– Что делаю? — он рассмеялся, и это был неприятный, дребезжащий звук. — Устраняю проблему. Завтра завещание. А ты… ты непредсказуемый элемент, Мариэлла. Слишком непредсказуемый. Сначала ты сбежала, опозорив нас. Потом вернулась, впуталась в это расследование… А теперь ещё и этот маг из Ковена крутится вокруг тебя.
Он остановился передо мной, его лицо исказила гримаса ненависти.
– Он близок к разгадке. Слишком близок. И ты — его главная ниточка. Без тебя он будет рыть дальше, но ему не хватит времени. После завтра я стану главой семьи.
Он наклонился ко мне, и в его руке блеснул тонкий, длинный стилет.
– Но если ты исчезнешь до оглашения завещания… твоя доля, если она есть, будет распределена. А все подозрения… ну, кто будет искать пропавшую душевнобольную, которая сбежала от опеки?
Я замерла, глядя на острие стилета. Это был не ритуальный укол. Это было грубое, быстрое убийство.
– Прощай, сестрица, — прошипел он, занося руку.
В этот момент тяжёлая дубовая дверь подвала с грохотом взлетела на куски. В проёме, окутанный облаком пыли и магического свечения, стоял Кален. Его лицо было искажено такой яростью, что даже Лукан отшатнулся.
– Не смей прикасаться к ней! — рёв Калена сотряс стены.
Он не стал тратить время на заклинания. Волна чистой магической силы ударила в Лукана, отшвырнув его к дальней стене. Стилет с звоном отскочил в сторону.
Кален был возле меня в два счёта. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрожали, когда он разрывал верёвки на моих запястьях.
– Ты цела? Он ранил тебя? — его голос срывался, глаза лихорадочно выискивали раны.
Я могла только молча качать головой, цепляясь за его плащ, дрожа от шока и дикого облегчения.
Он поднял меня на руки, прижимая к себе так сильно, что было больно. Его сердце бешено колотилось о мою грудь.
– Я чуть не опоздал… Чуть не… — он не договорил, просто прижал свой лоб к моему виску, и его дыхание было горячим и прерывистым.
За его спиной послышался стон. Лукан пытался подняться. Кален медленно повернул голову, и его взгляд, полный холодной смерти, упал на кузена.
– С тобой мы разберёмся позже, — произнёс он с тихой, смертоносной уверенностью. — Сейчас она важнее.
Он вынес меня из подвала наверх, где уже стояли потрясённые Гарс и Лорд со стражей Ковена. Оказалось, Кален, почувствовав неладное через защитные чары, снёс дверь моей квартиры и по магическому следу нашёл это логово — старый заброшенный склад в районе Старых Доков.
Он не отпускал меня ни на секунду, пока мы ехали обратно. Его рука сжимала мою так крепко, что кости ныли, но я не жаловалась. Это прикосновение было доказательством — я жива. Он спас меня.
В ту ночь он не ушёл. Он сидел в кресле рядом с моей кроватью, не сводя с меня глаз. И в его взгляде не было ни капли прежней сдержанности. Была только голая, первобытная решимость. Лукан переступил черту. И эта черта оказалась Каленом ван Морретом.
Глава 43
Утро застало меня разбитой, с тяжелой головой и трясущимися руками, но живой. Кален, бледный и молчаливый, настоял на том, чтобы осмотреть меня сам, его пальцы, холодные и точные, выискивали возможные травмы. От его прикосновений по коже бежали мурашки — теперь они несли не только память о вчерашнем ужасе, но и жгучее воспоминание о его ярости, о том, как он держал меня, словно боялся разжать руки.
— Ты уверена, что сможешь это выдержать? — спросил он тихо, когда я собиралась
переодеться. Лукан уже был в камере предварительного заключения Ковена, но главная битва была еще впереди.— Нет, — честно ответила я, застегивая платье. — Но я должна. После вчерашнего… я должна узнать, ради чего всё это было.
Особняк аль Морсов встретил нас гробовой тишиной. В просторном кабинете нотариуса, заставленном темным деревом, царила ледяная атмосфера. Алиана, сидевшая с гордо поднятой головой, при нашем появлении побледнела, ее взгляд, полный ненависти, метнулся от меня к Калену. Она уже знала о провале сына.
Нотариус, пожилой мужчина с бесстрастным лицом, начал церемонию оглашения. Голос его был ровным и безразличным. Он зачитывал мелкие легаты, отказы слугам, пожертвования… Алиана сидела неподвижно, но я видела, как белеют ее пальцы, вцепившиеся в подлокотники.
И вот настал главный момент. Нотариус откашлялся.
— «Что касается всего моего движимого и недвижимого имущества, титулов и фамильных регалий…»
Воздух в комнате застыл.
— «…я завещаю и передаю единственной дочери моей, Мариэлле, ныне вдове Труннодини, в полное и безраздельное владение».
Тишина взорвалась. Алиана вскочила с места.
— Это невозможно! Он не мог! Она… она отреклась от семьи!
— «Зная о пагубных наклонностях моего племянника, Лукана, — продолжил нотариус, перекрывая ее голос, — и подозревая его в причастности к темным делам, лишаю его какого-либо наследства и права носить фамилию аль Морсов».
Алиана издала звук, похожий на стон умирающего животного.
— «Сестре моей, Алиане, оставляю в пожизненное пользование загородное поместье в долине Серебряных Ручьев и ежегодное содержание, достаточное для безбедной жизни, при условии невмешательства в дела наследницы».
Нотариус опустил пергамент. В комнате повисла оглушительная тишина. Я стояла, не чувствуя под собой ног, пытаясь осознать произошедшее. Отец… он не просто простил меня. Он доверил мне всё. И он знал. Знал о Лукане.
Кален, стоявший рядом как мрачная тень, молча положил руку мне на локоть. Его прикосновение было твердым и уверенным, якорем в бушующем море шока.
Алиана медленно повернулась ко мне. Ее лицо было маской ненависти и отчаяния.
— Ты… ты всё подстроила… — прошипела она. — Это ты вскружила ему голову в последние годы…
— Нет, леди Алиана, — холодно парировал Кален, прежде чем я успела открыть рот. — Это ваш брат видел дальше и знал больше, чем вы. И он принял свое решение.
Он не стал говорить о Лукане, о вчерашнем покушении. Это было унизительным молчаливым приговором, который он ей вынес.
Нотариус вручил мне тяжелый свиток с печатями. Я держала в руках не просто бумагу. Я держала власть. Ответственность. И горькое знание того, что мой отец до конца пытался защитить меня, даже после своей смерти.
Мы вышли из особняка, оставив Алиану одну в опустевшем кабинете с ее крахом. На ступенях я остановилась, глядя на фамильный герб над входом. Теперь всё это было моим. И самым ценным в этом наследстве оказалось не богатство, а оправдание. Оправдание моего побега, моей жизни, моей борьбы.