Дочь реки
Шрифт:
— С чего ты взял, княже…
— Не трать слова, которые ничего не значат, — оборвал его Владивой. — Я просто знаю. И золото козарское видел, что тебе передать должны были. И мне того достаточно. Хочешь себе в жены княжну, хочешь живым остаться и земли свои в целости сохранить: возвращай Грозу. И придержи своих псов русинских, цепных, которых ты любишь выгуливать на моих речных путях.
— Вижу, у тебя тоже свои псы завелись, — вдруг пробежала по губам княжича недобрая ухмылка.
— To дело не твое. Твое дело сейчас решить, как дальше жизнь свою повернуть. Ее я тебе очень сильно могу испортить, княжич.
Что из Любора выйдет, какой муж для дочери, то время покажет. Для нее он пока, казалось бы, ничего дурного не делал,
— И ты не будешь в жизнь дочери лезть и пытаться ее своей воле подчинить? — слегка поразмыслив, напоследок уточнил княжич.
— Не думай, что я в безвестьи оставлю ее с тобой. Сам наставницу для нее выберу, и тебе придется выбор мой принять. Но, коли ты будешь ей хорошим мужем и княгиней после сделаешь, обижать не станешь, то и я не буду вмешиваться.
— Хорошо, — княжич опустил ладони на стол и поднялся. — Не думал, конечно, что ты, князь, за дочку воеводову сам приедешь заступаться…
— Это было твоим заблуждением. И ты доставишь ее в мой стан не позже, чем через день.
На том разговор оказался закончен. Княжич пообещал Грозу доставить туда, куда сказано: значит, прятал недалеко — то и ладно. Владивой вышел из общины, решая, принять ли приглашение Любора остаться в тереме, как князю положено, или отправиться в свое становище, что разбили за стеной городской. И только взгляд поднял, как тут же в груди тяжко сердце толкнулось, когда увидел, что к нему идет Беляна. Не торопится, не бежит — а ступает плавно, спокойно, будто всего-то прогуляться вышла или человека какого чужого поприветствовать, перед которым ни в чем не провинилась. И одета была уже, как княгиня, только голова не покрыта. Расстарался княжич для нее и на рубахи из хорошего льна, и на очелье, широкое, расшитое, с шелковой лентой по всей длине, и на бусы в два ряда, да не деревянные какие, а все со стеклом. Как будто готовился давно. И словно со своими вещами, брошенными второпях в покинутом варяжском лагере, Беляна и вовсе от своей жизни прошлой отказалась, оборвала последние нити, считала, что здесь ей будет лучше.
— Здрав будь, отец, — она остановилась напротив, взглянула чуть исподлобья, ожидая чего-то.
Может, гнева его, может, требования домой вернуться. Любор обошел вставшего у двери Владивоя и остановился за спиной ее, положил ладонь на плечо, ничуть не стыдясь — и отчего-то мысль в голове мелькнула: а что теперь связывает их? Осталась ли еще Беляна девицей или полностью во владение мужа будущего поспешила отдаться? Он понял, что не знает дочери, хоть и думал, что прежде всего она — его кровь, та, кого он воспитал так, чтобы перед богами не было стыдно. Чтобы вышла из нее жена достойная любого, самого родовитого мужа. И даже в том ошибся. Все она с ног на голову поставила. Довела до того, что едва не погибли люди, защищая ее от гнева жениха, который злиться имел полное право.
— Поздорову, Беляна, — он и хотел коснуться дочери, погладить по светлой косе и, заглянув ее глаза, увидеть ту девочку, которая была дорога ему. — Вижу, мало я о тебе заботился, мало баловал и любил, чтобы ты, как в беду попала, ко мне обратилась. Нет, побежала к тому, кто женихом тебе только на словах назвался. Кто препоны мне чинил, княжеству вредил и подругу твою в плен взял и договор с тем, кто ее выручить хотел, нарушил. Кровь пролить хотел, чтобы дорогу себе расчистить.
Сжались пальцы Любора крепче на плече невесты. А она побелела вмиг, задеревенела как будто, сомкнув перед собой руки так, что и синяки, пожалуй, сама себе оставит.
— Что ты говоришь такое?!
— Я
все объясню, Беля, — шепнул княжич, склоняясь к ее уху, прикрытому полупрозрачными прядками светло-русых волос.— Уж потрудись, — усмехнулся Владивой, ударив его коротким взглядом, а после вновь на дочь посмотрел. — Не за тобой я приехал. Живи, как знаешь, как сердце тебе твое велит. И коли захочешь домой вернуться, я приму. А не захочешь — то и все, что с тобой дальше будет, тебе самой расхлебывать.
Беляна моргнула медленно — и по щекам ее скатились две слезы, сорвались и, ударившись о бусины на ее груди, разбились мелкими брызгами. В сердце кольнуло тупо, Владивой, коротко вздохнув, пошел дальше, совсем решив, что в стенах этих не останется. Не хочется. День-другой и в стане походном переждать можно.
Княжич не обманул: Грозу привели туда в тот же день, только к вечеру самому, когда тот уж грозился обратиться ночью. Уж начал думать Владивой, что не увидит нынче девушку, а увидел. Но она говорить с ним — да и ни с кем другим — не захотела и в шатер свой, который для нее заранее отдельно поставили, пускать не пожелала. Он заглянул только туда: убедиться, что и впрямь она теперь рядом. Девушка сидела на устроенной для нее лежанке спиной к кошме и даже не обернулась. Владивой решил не тревожить ее: кто знает, какие печали сейчас занимали ее думы, да пусть она хоть с мыслью теперь свыкнется, что снова свободна. Что теперь может беды свои тому доверить, кто сумеет их разрешить.
Но все же засела шершавой занозой обида в сердце: не пожелала Гроза даже поблагодарить за освобождение. За то, что все разрешилось так спокойно и, казалось бы, легко.
На другой день вновь погрузились на лодью: Гроза на корме устроилась, только изредка поглядывая на кметей, что рассаживались по скамьям и за весла брались: надо бы до Белого Дола скорее добраться. А там в Волоцк. Хватит, набылся Владивой вдали от дома: как бы теперь там какая беда не поджидала. Доверял он, конечно, своему воеводе, да все ж неспокойно на сердце, когда уж больше луны в привычных стенах не бывал, в самый разгар того, как прибывают в город с двух сторон купцы.
Владивой, напротив девчонки сел: так удобнее смотреть на нее, любоваться и наблюдать. И то, что она еще хоть на малом от него удалении, только острее делало горячую радость от того, что он видит ее перед собой: пусть и нахохленую, словно воробей, даже под разгулявшимся с самого утра светилом. Даже уставшую и чуть осунувшуюся. Она только и обронила нынче при встрече, что пожелание здравия — и больше ничего. Будто разочарование страшное ее глодало. Глаза ее синие, словно Чертоги богов над головой, стали за те дни, что не виделись они с Владивоем, диковатыми и злыми.
Он не стал тревожить ее до следующей ночевки. Только присматривал ненавязчиво. Ни о чем не расспрашивал, пусть и хотел убедиться, что ничего худого с ней в плену у княжича не случилось. Вряд ли она прибежала бы жалиться, но он понял бы то по ее лицу.
Лишь после шумной вечери у разведенной на берегу теплины, когда уж начали уставшие за день кмети смолкать и расходиться по своим укрытиям, Владивой все ж решил поговорить с Грозой. Негоже так: будто это он ее неволит сейчас, будто он во всем виноват. Да и сил уж не было вот так, рядом с ней быть и в то же время словно за стеной прозрачной — из льда.
Едва постучав по опоре и окликнув девушку, он вошел в прохладу шатра. Горели лучины, поставленные на крышку ларя с прихваченными из Белого Дола вещами Грозы, который она, может, даже и не открывала еще. Девушка сидела на ковре, оперевшись на него спиной и медленно расплетала косу: прядь за прядью. Она подняла взгляд: ни капли сожаления в нем и ни капли страха — уж весь вышел. Опустила вновь, словно целиком занята была тем, что рассматривает, как трепещет ее собственная тень, протянувшаяся до стенки шатра.