Дочь Галилея
Шрифт:
«Я сделал потрясающееся наблюдение, гладя на лик Луны, - писал Галилей фра Микандзо в ноябре 1637 г., - тело которой, хотя и наблюдалось бесчисленное количество раз, кажется, никогда не отмечалось как меняющееся, но оно всегда одно и то же перед нашими глазами»[99].
Луна, действительно, всегда являет нам одно и то же лицо - лицо улыбающегося человека, на котором можно разглядеть глаза, нос и рот, - она всегда обращена к Земле одной и той же стороной. Потому что, хотя Луна вращается вокруг собственной оси, а также обращается вокруг Земли, период ее вращения в точности совпадает с месячным периодом ее обращения, а потому мы видим только одну сторону2. Однако по краям лика Луны можно заметить комбинацию оптических эффектов, позволяющих временами видеть небольшие участки поверхности, обычно скрытые для глаза
Галилей сообщал фра Микандзо:
Когда вокруг него сомкнулась полная тьма, Галилей пытался достойно принять потерю зрения, отметив, что ни один из сыновей Адама не видел дальше, чем он. И все же ирония превзошла его усилия сохранить невозмутимость.
В1638 г. он пожаловался Элиа Диодати: «Эта Вселенная, которую я своими поразительными наблюдениями и ясными демонстрациями расширил в сотни, нет, в тысячи раз за пределы, видимые обычными людьми на протяжении прошедших веков, теперь для меня уменьшилась и сократилась так сильно, что сжалась до жалких очертаний моего собственного тела».
XXXIII « Воспоминания о сладости былой дружбы»
Как показывают монастырские записи, состарившегося и согнувшегося под гнетом невзгод и болезней Галилея, которому к тому же не дозволялось покидать Иль-Джойелло, раз в месяц посещал приписанный к Сан-Маттео священник, - чтобы принимать исповедь и причащать ученого.
В октябре 1638 г. ослабевший Галилей имел честь принимать у себя удивительного гостя: это был Винченцо Вивиани, шестнадцатилетний флорентиец с поразительными способностями к математике. Научные дарования юноши привлекли внимание великого герцога Фердинандо, который направил его в качестве помощника к Галилею.
Вивиани писал за ученого письма, читал ему вслух ответы, помогал Галилею реконструировать свои ранние научные исследования с целью прояснить вопросы, поднятые его корреспондентами. В биографии Галилея, которую Вивиани начал писать много лет спустя, в 1654 г., упоминается, без указания дат, о приятных часах, проведенных ими вдвоем, когда старик без стеснения рассказывал о многом, а юноша слушал, впитывая каждое слово. Именно Вивиани донес до нас и даже мифологизировал ряд ключевых моментов в жизни Галилея, например: как тот, будучи еще студентом-медиком, угадал закон маятника, наблюдая за лампой, покачивающейся во время службы в Пизанском соборе[100], или как он бросал пушечные ядра с вершины наклонной башни перед стоявшими внизу профессорами и студентами.
Если Галилей принял Вивиани как второго сына, то надо признать, что в последние годы жизни он не был обделен и вниманием своего родного сына. Винченцо, теперь и сам отец трех мальчиков (младший, Козимо, родился в 1636 г.), посещал Галилея в Арчетри - а также, вероятно, заодно и сестру Арканжелу, жившую вдали от мира, в соседнем монастыре. Когда Галилею пришла идея использовать маятник как регулятор механических часов, он обсуждал этот проект с сыном, попросив Винченцо использовать свои острое зрение и художественные навыки, чтобы изготовить схему таких часов. Закончив ее, Винченцо вызвался сделать также и модель часов: он не хотел, чтобы идея отца попала в руки конкурентов, опасаясь, что те могут украсть изобретение Галилея.
Винченцио Вивиани.
Институт и Музей истории науки, Флоренция
Позднее, рассказывая об отце, Винченцо придает реальным воспоминаниям оттенок агиографии:
«Галилео Галилей выглядел весьма величественно, особенно в преклонные годы: он обладал крупной и статной фигурой, грубоватым, но крепким сложением, которое было совершенно необходимо для осуществления поистине титанических усилий, требующихся для проведения бесконечных наблюдений за небом. Его красноречие и выразительность были восхитительны; когда он говорил серьезно, речь его была чрезвычайно богата, а идеи глубоки; ведя приятные беседы, он блистал шутками и остроумием. Он легко гневался, но так же легко и успокаивался. Он обладал исключительной памятью, так что, в дополнение ко многому другому, связанному с его исследованиями,
хранил в голове множество поэтических строк, в частности лучшие части “Неистового Роландо”, его любимой поэмы, автора которой [Лудовико Ариосто] ставил выше всех латинских и тосканских поэтов.Самым ненавистным ему пороком была ложь, может быть, потому что посредством математической науки он слишком хорошо знал красоту Истины»[101].
В 1641 г. Бенедетто Кастелли, после многочисленных петиций в Святую Инквизицию, добился разрешения приехать в Арчетри и заняться со своим старым учителем изучением движения спутников Юпитера, а также дать ему духовные советы - получив заранее предупреждение, что любые разговоры на тему о движении Земли станут основанием для отлучения от Церкви.
В одном из писем того времени Галилей утверждал:
«Ложность системы Коперника ни при каких обстоятельствах не должна ставиться под сомнение, в особенности нами, католиками, которые обладают безусловным авторитетом Священного Писания, истолкованного величайшими мастерами богословия, чьи аргументы помогают нам держаться убеждения о неподвижности Земли и о движении Солнца вокруг нее. Гипотеза Коперника и его последователей, предлагающая противоположное, полностью опровергается самым главным и неоспоримым аргументом, а именно всемогуществом Бога. Он способен действовать многими, даже бесконечными путями, в то время как мы ведем наблюдение единственно доступным нам способом, и мы не должны претендовать на то, чтобы останавливать руку Бога и настойчиво выяснять, в чем именно мы ошибаемся. А поскольку я нахожу неадекватными наблюдения и заключения Коперника, то я сужу, в равной мере, насколько ложными и ошибочными являются взгляды Птолемея, Аристотеля и их последователей, когда, не выходя за пределы человеческого разума, их необоснованность может быть легко обнаружена»1.
Когда Кастелли вернулся в Рим, он удвоил усилия по смягчению приказа о домашнем аресте Галилея, хотя все они так и остались безуспешными. Кастелли молился за Галилея каждое утро (вплоть до своей смерти в 1643 г.), и эти два близких друга поддерживали контакты, обсуждая общие интересы. Завершая письмо к Кастелли о гидравлике фонтанов и рек, Галилей выразил благодарность за его утешение и участие на протяжении всей жизни: «Лишенный сил преклонными годами и в еще большей степени несчастной слепотой и провалами в памяти и других чувствах, я провожу бесцельные дни, которые тянутся столь долго из-за моей вынужденной бездеятельности, но и одновременно пролетают так быстро по сравнению с месяцами и годами, кои уже миновали; и мне не остается другой радости, кроме воспоминаний о сладости былой дружбы, ведь друзей осталось уже так мало, хотя неизменным и остается одно, незаслуженное мной: это ваша любовь»[102].
Портрет Галилея в возрасте 71 года. Юстус Зюстерманс.
Скала, фотоархив «Арт-ресурс», Нью-Йорк
Но воображение ученого не знало покоя: он вернулся к проблеме долготы, к книгам Эвклида, чье старинное определение математических отношений Галилей пересмотрел, равно как и рад других идей, которыми он мог наслаждаться, но которые не записывал и не сообщал никому.
Другу-философу из Савоны он писал: «У меня в голове крутится невероятное множество проблем и вопросов, отчасти совершенно новых, отчасти отличных или противоположных тем, что обычно высказываются; я мог бы составить их них книгу, более любопытную, чем остальные, написанные мной. Однако мое состояние (помимо слепоты и общей слабости надо учитывать и ветхий возраст - 75 лет) не позволяет мне заняться исследованиями. Следовательно, я должен хранить молчание, и так проходит остаток моей исполненной трудами жизни; я нахожу удовлетворение в удовольствии, которое доставляют мне другие умы, пребывающие в поиске»1.
Один из таких ищущих умов принадлежал самопровозглашенному «галилеисту» Евангелисте Торричелли, одному из самых первых и наиболее одаренных студентов Кастелли в Риме; он послал великому ученому письмо и рукопись для комментариев. Под впечатлением этого Галилей пригласил того в Арчетри. «Надеюсь насладиться Вашим обществом в течение нескольких дней моей жизни, которая теперь подходит к концу и, по сути дела, закончена, - писал Галилей Торричелли в сентябре 1641 г., - а также обсудить с Вами некоторые обломки моих мыслей по поводу математики и физики и получить от Вас помощь в их полировке, ибо тогда они смогут остаться в меньшем беспорядке, если их увидят другие»[103].