До комунизма оставалось лет пятнадцать-двадцать

ТИМУР ЛИТОВЧЕНКО

ДО КОММУНИЗМА ОСТАВАЛОСЬ ЛЕТ ПЯТНАДЦАТЬ-ДВАДЦАТЬ

ВМЕСТО ПРОЛОГА

СОН ПЕРВ Ы пвт/ 4т:дчжвьи табЕЕ б....

УПОРНЫЙ ПОПАЛСЯ ПАРЕНЬ УЖЕ ВТОРОЙ РАЗ ПЫТАЕТСЯ НАПИСАТЬ ПРО НАС НАДО ЖЕ ПЕРВЫЙ ЧЕРНОВИК ПОТЕРЯЛ НО ПРОБУЕТ НАЧАТЬ СНОВА А ВОССТАНАВЛИВАТЬ ПОВЕСТЬ ПО ПАМЯТИ ШТУКА НЕЛЕГКАЯ ПО СЕБЕ ЗНАЮ МОИ ПЕСНИ СКОЛЬКО РАЗ УНИЧТОЖАЛИ А Я ВСЕ РАВНО ПЕЛ НО МНЕ С МОЕЙ ШЕСТИСТРУННОЙ ЛЕГЧЕ ГИТАРА ПОМНИТ А У НЕГО ОДНИ ГОЛЫЕ БЕЛЫЕ ЛИСТЫ УПРЯМЫЙ КАК ОСЕЛ НО ЭТО ХОРОШО НЕ БРОСИТ ПОКА ОН СПИТ Я ТУТ МЫСЛИ ЕГО ПРОСМОТРЕЛ ЗДОРОВО ПЕСНЮ ЗАПОМНИЛ ЭТА САМАЯ ЛУЧШАЯ КАК ТОЛЬКО НИКИТКА СКАЗАЛ ЧТО КОММУНИЗМ ЧЕРЕЗ ТРИ СЕМИЛЕТКИ СЛУЧИТСЯ Я ЕЕ СРАЗУ И НАПИСАЛ НА КАКОМТО КЛОЧКЕ И МОТИВЧИК ЛЕГКИЙ ЖАЛЬ ЭТОТ ПИСАКА ТАК И НЕ ВЫУЧИЛСЯ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ НА ГИТАРЕ ИГРАТЬ А ТО БЫ ВМЕСТО МЕНЯ СБАЦАЛ ЕЕ НЕПРЕМЕННО ДЛЯ ВСЕХ ВАС НО ОН УЧИЛСЯ НА МАШИНКЕ СТУЧАТЬ ВООБЩЕ ОН ХОРОШО ПРИДУМАЛ ПОЧТИ КАК НА САМОМ ДЕЛЕ ТОЛЬКО ПРО НАШ МИР ОН НЕМНОГО ПРИВРАЛ ОТ СЕБЯ ПОТОМУ ЧТО ЗАБЫЛ КАК БЫЛ ЗДЕСЬ ТУТ ВСЕ ПО ДРУГОМУ НА САМОМ ДЕЛЕ НО ВСЕ ЗАБЫВАЮТ ХОТЯ ВСЕ БЫВАЛИ ЗДЕСЬ ПОКА НЕ РОДИЛИСЬ И ЮРА ЗАБЫЛ А ВСПОМНИЛ ПОЗДНО ЖАЛЬ ПУСЮНЧИКА ОН СОВСЕМ НЮНЯ ЗРЯ ОН ВСЕ ЗАТЕЯЛ И СОНЯ ИЗЗА НЕГО ВЕРНУЛАСЬ НЕВОВРЕМЯ КАК ОН С НЕЙ ТЕПЕРЬ НА РУКАХ БУДЕТ КОГДА УЖЕ ОНА ПРИДУРОК КАТАСТРОФУ НЕ ПРЕДОТВРАТИЛ И СЕБЯ С СОНЕЙ В НОВУЮ ОЧЕРЕДЬ ПОСТАВИЛ ВСЕ РАВНО ВЕДЬ ПЕРИОД В ДВАДЦАТЬ ЛЕТ ОСТАЕТСЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ ЕГО ЧТОБ

Прошу прощения, я уснул прямо за столом. Только вставил бумагу в пишущую машинку - и как отрезало! Пока спал, на листе появилось все ЭТО. Галиматья? Вовсе нет, просто читать тяжело, потому что знаков препинания нет. Похоже, я спал и печатал одновременно... Это Миша развлекается. И то верно, не все же ему наблюдать, что я о нем рассказываю. Охота и самому говорить. Тем более что он такой общительный, а из изоляции влип сразу в другую изоляцию. Вот ведь как бывает. Так что не буду выбрасывать листок из рукописи. Пусть начало немного необычное, но оно вполне годится

СОН ПЕРВЫЙ. Занесенные селем

Необычайно звучный раскат грома замирал где-то вдалеке. Прошло несколько секунд, прежде чем Юра вновь различил сквозь звон в ушах свист мокрого леденящего ветра в голых ветвях деревьев. Тринадцатое число, понедельник - и вдруг гроза-грозища, роняющая такие ослепительные молнии и грохочущая так оглушительно, что аж глазам и ушам больно! Интересно, что сказала бы на это бабушка Маня, будь она жива? "Гроза без листа - житница пуста," - или что-нибудь в этом роде. У бабушки всегда находились соответствующие поговорки на все случаи жизни. Правда, этот случай не очень-то веселый... Юра перепрыгнул мутный ручеек, текущий с горы, поправил набухшую от дождевой воды кепку, прислонился спиной к толстенному тополю с подветренной стороны, осторожно вытянул из-за пазухи тощую мятую пачку "Беломора", с трудом закурил и воровато оглянулся, словно сзади был не ствол дерева, а мама, готовая тут же отобрать папиросу и вдобавок надавать увесистых затрещин. А вокруг бушевала гроза. Как сказала бы бабушка Маня, светопреставление, да и только. Да еще при голых деревьях. Она бы сказала. И Венька бы сказал. А вот сам Юра промолчал бы. Конечно! Когда дикторы полными энтузиазма голосами твердят из

радиоприемников об ударных темпах подготовки пахотных земель к севу кукурузы, а маленькие телевизионные экраны демонстрируют из-за наполненных глицерином пузатых линз смеющиеся лица счастливых колхозников и колхозниц и бескрайние просторы наших советских полей, сулящие обильный урожай "чудесницы", болтать всякие глупости просто небезопасно. Вот Венька болтает. И не боится. А у него (между прочим!) жена с грудным ребенком. И не боится же! Черт... Юра обнаружил, что вздувшийся ручеек затопил его правый туфель, выбрался на более-менее сухое место и вяло поплелся дальше. Нет, Венька тоже боится, а языком треплет потому, что прижало крепко, дальше просто некуда. И реформа эта денежная, дурацкая, и все-все. Полтина вот раньше была деньгами, хрустящей полновесной купюрой. Полтина - это ж... ПОЛТИНА была! А теперь? Жалкая "пятерка". И с хлебом что-то неладно... Дурак все же Никитка. Дурак! Один ведет, всех тошнит и никому не выйти. Как в самолете. Впрочем, он не только кукурузу САЖАЕТ... Юра поскользнулся на гладком камне и едва не плюхнулся в обширную лужу, где жирная белая глина перемешалась с дождевой водой. Веньку хлебом не корми, а дай политический анекдот рассказать. А с политическими анекдотами можно ой-е-ей как загреметь! Юра вспомнил витрину "Комсомольского прожектора" на Красной площади и намалеванные в них физиономии с длиннющими языками-змеями, торчавшими из натужно разинутых ртов. Это даже хуже стиляг! Хуже заядлых алкоголиков и красномордых дебоширов, хуже хулиганов, потому что это - ПО-ЛИ-ТИ-КА! А Юре ох как не хотелось лишаться языка, тем более что никакой он не раздвоенный и не змеиный вовсе. И не ядовитый. Простой язык. А болтун находка для врага. Венька - враг... Проливной дождь усилился еще больше, хоть это и казалось невозможным. Теперь Юра почти не различал дорогу. Сделав два-три неуверенных шага он остановился, боясь сойти на проезжую часть. Хотя какой дурак станет ездить ночью в такую погоду! Да и какая здесь проезжая часть? Одно название, тем более что ливень превратил землю в подобие каши-размазни. ГОРЯЧЕЙ такой каши. С маслом. Эх, сейчас бы чайку! Побыстрей дотопать до трамвая, а там и домой уж ехать недолго. Мама накормит, даст чашку кипятка со смородиновым вареньем, А когла она уйдет на работу, можно будет забраться под теплое одеяло и уютненько поспать часиков до четырех... Спать охота! Отбухать третью смену на стройке в такую-то собачью погоду это ого-го!.. Юра остановился посредидлинной овальной лужи, потому что ноги у него заплетались. И словно чтобы вывести его из этого состояния мимо пронеслась на полной скорости горбатенькая "Победа". В ярком свете фар брызжущая из-под колес вода представлялась двумя нелепыми призрачными крыльями. Вот тебе и не ездят! Да еще так мчаться! Как с цепи сорвалась сумасшедшая машина. Вытирая рукавом забрызганную полу пальто, Юра поневоле все больше и больше проникался завистью к тем, кто вот так запросто разъезжает по ночам на "Победах" и обдает фонтанами грязи случайных прохожих. Именно случайных! Если уж быть до конца честным, то он по глупости под дождь полез. По глупости и из чистейшего упрямства. Конечно, старикам хорошо. Забрались себе в вагончик, и клещами их оттуда не вытянуть. С них взятки гладки. Да еще прораба принесла нелегкая в половине второго. Ему хоть бы что, ему план перевыполнять надо к Первому Мая. Вот и вкалывал бы сам под дождем за такие плевые денежки, да еще вместо всей бригады! Однако прораб прорабом, а в автобус он зря не пошел. Недаром известный всей стройке Колька Моторчик уговаривал его: "Полезай, Юрась, не глупи". Но как же полезать, когда в автобусе сидят все те же старики, что его под дождь выгнали?! Это было бы просто беспринципно. И до слез обидно. Однако принципы принципами, а заболеть после такой прогулочки - запросто. Беспринципный Венька вот в автобусе поехал, а он заболеет. Юра раздраженно разжевал давно погасший окурок, со злостью выплюнул его, надвинул кепку на самые глаза, поднял воротник пальто и решительно зашагал в ту сторону, где за стеной дождя должно было находиться трамвайное депо. Он уже приближался к Кирилловской церкви и к Желтому дому, когда вдруг сзади что-то грохнуло, потом еще, еще и еще, потом загудело. Юра обернулся. Дождь по-прежнему не позволял ничего рассмотреть как следует. Но гул все усиливался. И потоки воды, текущие с горы, словно бы вздулись и стали мутнее. Какое-то нехорошее предчувствие закралось в душу. Что-то случилось наверху, там, откуда Юра шел. Что-то нехорошее, даже ОЧЕНЬ нехорошее. Может даже УЖАСНОЕ. Почему так быстро катила "Победа"? Словно сидящие в ней люди СПАСАЛИСЬ. Да что там, сломя голову ДРАПАЛИ, и все тут... Юра попятился. Сверкнула ослепительная молния. И юноша наконец увидел, ЧТО же надвигалось на него из-за завесы ливня: с горы стремительно несся, бурля и пенясь, водяной вал. На поверхности потока там и сям виднелись вырванные с корнем деревья, доски, фонарные столбы, крыша какой-то хибарки, блестящий бок автобуса с выбитыми стеклами и кабина грузовика. В свете мгновенной вспышки это жуткое видение встало перед глазами и тут же вновь исчезло, скрытое мраком ночи, обманчивой слепотой после ярчайшего света и стеной льющейся с неба воды. Это было настолько неожиданно, что Юра застыл на месте, а потом в ужасе завопил. Но крик потонул в мощном гуле потока и в оглушительном, с присвистом раскатившемся громе. Что это? Откуда?! Ведь на горе нет и не может быть воды! Если бы там было хоть какое-нибудь паршивое озерцо!.. Но там гора, обыкновеннейшая гора! Рощица, яр и никакого водоема. ОТКУДА ЖЕ ВОДА?! Вал настиг Юру и моментально подмял под себя. Вода была ледяная и черная, она бешено клокотала и вертелась. Юра отлично плавал, но в этом потоке нельзя было даже приблизительно определить, где верх, а где низ. Юру швыряло в разные стороны и обо что-то колотило, но он почти не ощущал боли, потому что захлебывался, и все его чувства сосредоточились на единственном желании: сделать хоть глоток воздуха. Хоть один вдох! Единственный!!! На несколько секунд Юру вынесло на поверхность. В свете упавших с неба друг за другом молний он увидел жуткую картину: часть горы вместе с одним из корпусов Желтого Дома оседала в поток. Юра выплюнул воду и глубоко, с наслаждением получившего отсрочку смертника вдохнул воздух пополам с брызгами. Затем его вновь потянуло вниз, перевернуло и с силой ударило о землю, ставшую дном "реки". Юра потерял сознание. Когда он очнулся, было значительно светлее. Гроза почти стихла, словно утомившись. Но главное - не было воды. Юра попробовал пошевелиться и тут же с досадой обнаружил, что его ноги придавил довольно толстый сломанный пополам ствол осины. Вот досада! Лежать было так мокро и холодно! Голова гудела и буквально раскалывалась от боли, придавленные ноги ныли. Он утопал в слое грязи. Кепка конечно же потерялась, от пальто почему-то остались одни рукава с лохмотьями вокруг плеч. Сигареты наверняка раскисли... Да их вообще нет, раз нет пальто! Интересно, что с туфлями? Из-за ствола не видно. Юра с трудом приподнялся на правом локте. Оказалось, что лежит он неподалеку от трамвайного парка, всего-навсего метров на двести выше места, где спускающаяся между двух холмов дорога с Сырца переходит в низину Куреневки. У противоположной обочины размытой потоком дороги стоял на возвышении маленький покосившийся домик. На крыше сидела, мертвой хваткой вцепившись в трубу, толстая старуха в нижней сорочке. Из-за шума в ушах Юра ничего не слышал, однако очень отчетливо видел ее выпученные глаза и разинутый беззубый рот с бескровными губами, который иногда закрывался и тут же открывался вновь. Похоже, бабка что есть мочи вопила. Юра с усилием повернул голову в том направлении, куда смотрела старуха, и увидел старика в ватнике, ватных штанах и кирзовых сапогах, который собирал около домика ветки и молодые деревца, в изобилии лежавшие на земле. - Дед,- позвал Юра и повторил громче: - Эй, дед! Тот реагировал на звук его голоса точно так же, как и на вопли старухи. То ли он был глух как тетерев, то ли попросту не желал ничего слышать, занятый сбором хвороста, подброшенного водой к самому порогу жилища "на дармовщинку", то ли Юра звал слишком тихо. Впрочем, это навсегда осталось тайной. Пытаясь привлечь к себе внимание, Юра страшно утомился. Он шлепнулся в грязь, минуты полторы отдыхал и снова приподнялся, на этот раз на левом локте. Эта рука слушалась гораздо хуже, боль моментально вонзилась в плечо острой иглой. Однако прежде чем опуститься на землю Юра заметил немного выше по дороге лежавшую дверцей вниз телефонную будку. В ней бились две девушки, оказавшиеся в западне подобно ему. "Разбейте стекло," - подумал Юра, отдуваясь и глядя в грязно-серое рассветное небо, с которого сеялся мелкий дождик. Но что-то привлекло его внимание именно с этой стороны, а потому превозмогая боль Юра опять приподнялся. Точно! Пошатываясь и спотыкаясь, с горы спускался человек, весь перепачканный грязью. Юра попробовал высвободить ноги из-под ствола. Тщетно! Все же вид бредущей фигуры в лохмотьях необычайно воодушевил его. Этот незнакомец совсем как Венька. Такой всегда выручит, поддержит. Сегодня ночью Венька рассказывал анекдот за анекдотом, чтобы не так тоскливо работалось под проливным дождем. Вот только ему приходилось все время увозить и подвозить тачку, и Юра каждый раз мысленно просил его возвращаться поскорее... А вдруг это Венька?! Да нет, он же уехал автобусом. Юра рванулся сильнее, как можно выше поднял правую руку, замахал и закричал. Человек махнул рукой в ответ, закивал, но тут же поскользнулся и упал. "Заметил," - с обдегчением подумал Юра и еще настойчивее принялся освобождать ноги. Девушки продолжали биться в будке, словно бабочки в банке. Может быть, у них не хватало сил разбить стекло, либо они боялись пораниться при этом. Вообще-то незнакомец должен раньше добраться до будки. А вдруг он махал не Юре, а девушкам? Что если он не заметил юношу?.. Юра в третий раз приподнялся... и ему показалось, что за спиной бредущего человека движется земля, черная, жирная, тускло поблескивающая в мутно-сером свете утра. Причем неслась она столь же стремительно, как перед тем вода. Юра начал вырывать ноги из-под придавившего их дерева с отчаянием обреченного. Когда сель накрыл бредущего с горы, штанины брюк разорвались. Содрав кожу на ногах, Юре на один короткий миг удалось подняться. Он успел увидеть, как грязь перехлестнула через будку, как отчаянно ковылял к дому старик, прижимая к груди бесценную охапку хвороста. Грязь сбила Юру с ног и накрыла его. Все вокруг сделалось непроглядно-черным, жидкая земля лезла в глаза, в уши, в рот, в нос, словно ожившая под действием тепла квашня - в щель между кастрюлей и крышкой. Он ЗАДЫХАЛСЯ ЗЕМЛЕЙ, отчаянно задыхался, тщетно пытаясь сопротивляться вязкой жиже. Было гораздо хуже, чем в воде. Гораздо мучительней и безнадежней. Так, вероятно, чувствует себя муравей, увязший в капле клейкой сосновой смолы. В мозгу возникла и начала разрастаться маленькая сверкающая точка, которая вдруг взорвалась ослепительным огненным шаром. Все кончилось. ...Юра медленно открыл глаза и почему-то подумал: "Нет, все только начинается". Впрочем, это не была ясно оформившаяся мысль, но скорее ОЩУЩЕНИЕ. Довольно странное ощущение. Высоко над головой простирался бесконечный черный потолок. Он действительно был бесконечен, так как стен нигде не было видно. Юра перевернулся на бок, на живот и увидел, что лежит на голой земле, такой же черной, как потолок. Причем несмотря на черноту он отчетливо видел каждый камешек, каждую песчинку. И ничто у него не болело. А вот кожа на ногах была по-прежнему содрана и одежда разорвана. Однако где он находится? Земляной пол плотно утоптан, словно по нему прошли несметные толпы. Потолок имел странный мелкий рельеф, похожий на узор песчаного речного дна на быстрине. Дно реки... Юра с трудом вспомнил поток воды и сель, и его передернуло при мысли о пережитом. А не пора ли выбираться отсюда? - Такой молоденький. Голос прозвучал за спиной. Юра обернулся и тут же вскочил. Позади него стояла стройная обнаженная девушка. В правой руке она держала сонкую свечку. Держала не так, как обычно носят свечи, а по-своему: ладонь обращена вверх и согнута "ковшиком", свечка зажата между указательным и средним пальцами. Сама свечка была чрезвычайно короткой, не больше тех, какими украшают именинные пироги. Поэтому Юре показалось, что крохотный язычок пламени СИДИТ на согнутой ладони. Огонек не трепетал и не вздрагивал, а горел необычайно ровно, точно лампочка крошечного фонарика. Вдобавок он распространял странный свет, в котором сжатые пальцы девушки казались чудесной алебастровой вазочкой. В необычном этом свете выглядели бледно-неживыми, удивительно прозрачными упругие девичьи груди с темно-розовыми сосками, покатые плечи, изящная тонкая шейка и хорошенькое овальное личико, которое несколько портил слишком большой для него нос с горбинкой. Черные, мелко-кудрявые волосы почти сливались с окружающей темнотой. Глаза были закрыты. Похоже, девушка совершенно не стеснялась своей наготы. Юра же наоборот сильно смутился. В животе вдруг сделалось как-то пусто, тоскливо заныло под ложечкой. Кроме того ему неизвестно почему почудилось, что глаза девушки пристально ИЗУЧАЮТ его из-под опущенных век. Юра потупился и не смел даже взглянуть на ее прекрасное тело. - Ты теплый. Давно я не грелась. Юра увидел вдруг перед самым своим лицом левую руку девушки. Растопыренные пальцы двигались в нескольких миллиметрах от его кожи, как бы нежно поглаживая ее на расстоянии. От ладони тянуло холодом, но более ГЛУБОКИМ, чем холод дождевой воды или даже снега. ХОЛОДОМ ЗАМШЕЛОГО СЕРОГО КАМНЯ, который с незапамятных времен лежал в не знавших солнечного луча глубинах пещеры. Юра испуганно отвел ее руку и посмотрел в лицо девушке. Теперь ее глаза были открыты. Смотрели они нежно и ласково, но были какими-то... не то чтобы тусклыми, но - СТАРЫМИ, УГАСШИМИ, НЕЖИВЫМИ и чем-то очень походили на мертвящий огонек свечи в ее ладони. Юра вновь медленно опустил глаза, и ему показалось, что на груди незнакомки проступили три темно-багровых пятна величиной с двухкопеечную монету. И странное дело: если сначала Юра посчитал девушку своей ровесницей, то теперь она почему-то показалась ему зрелой женщиной. Незнакомка отвернулась и пошла прочь. - Стой! Погоди. Куда ты?
– крикнул Юра. Он шагнул... и у него так закружилась голова, что волей-неволей пришлось остановиться, сесть на землю и зажмуриться. - К себе,- прозвучал издалека тихий низкий голос.- К себе, наверх. Туда, где все мы. - Не бросай меня одного,- неожиданно для себя взмолился Юра. - Иди за мной, если хочешь. Я знала, что моя помощь понадобится, и специально пришла, чтоб увести за собой кого-нибудь. - Куда идти?
– в отчаянии закричал Юра. Конечно, вопрос был глупым: достаточно было просто открыть глаза и следовать за провожатой. Но голова все еще сильно кружилась, а окружающая тьма пугала. - Иди за мной. - Так я... - Ты сейчас там, где погиб. Слова эти настолько поразили Юру, что он мгновенно открыл глаза. Девушка была уже очень далеко, и казавшаяся крошечной на таком расстоянии фигурка словно бы светилась изнутри тем самым странным светом, который распространял огонек в ее ладони. Юра ничего не понимал. Как мог он слышать на таком расстоянии тихий голос незнакомки? И что значит "там, где погиб"? Он же жив! Но тогда что это за место? Юра внимательно осмотрелся. Из окружающего мрака выступил ствол дерева, придавивший ему ноги, опрокинутая телефонная будка, причудливое переплетение рельсов, перевернутый трамвай и покосившийся железобетонный забор. Все находилось на своих местах (то есть на тех, что и до селя). Ствол осины лежал в двух шагах от него. Будка лежала немного выше и как раз в том направлении, в котором ушла девушка. А ушла она на Сырец, в гору. Трамвайные рельсы и перевернутый вагон были метрах в ста пятидесяти с противоположной стороны. Юра поискал глазами домик, но увидел на возвышении лишь упирающиеся прямо в потолок стены с облупившейся штукатуркой и с выбитыми окошками. Крыша дома находилась выше черного потолка и оставалась невидимой. И никого из людей не было здесь. Ни единой живой души! Ни девушек в будке, ни старика с хворостом, ни старухи, ни пассажиров трамвая - никого. Его странная гостья также исчезла. Вдруг черный потолок над трамваем прогнулся и начал рывками опускаться вниз. Юра испугался, как бы этот удивительный потолок не просел слишком низко и не раздавил его. Надо было побыстрее уходить. Куда? Конечно же, вслед за девушкой, вызвавшейся проводить его! Тут Юре показалось, что на стволе дерева светится огонек. Может, незнакомка незаметно вернулась? Вот было бы здорово! Как ни странно, на земле около ствола осины Юра обнаружил еще одну свечку, точь-в-точь такую, как у девушки. Было совершенно непонятно, откуда она взялась. Юра не заметил, чтобы незнакомка приближалась к стволу. Однако он слишком устал от всех этих загадок, чтобы разгадывать очередную, поэтому осторожно, дабы не обжечься, взял свечку и зашагал в гору. Юношу очень сильно угнетали всепроникающая тишина этого странного места, чернота земляного пола без единой травинки и узорчатого потолка и осязаемая стылая тьма, висевшая между потолком и полом, с которой едва справлялся крошечный огонек в его руке. Он попробовал бодро насвистывать песню "Я люблю тебя, жизнь", однако окружающая тьма словно еще больше сгустилась от этого, и Юра испуганно оборвал свист. Тут ему показалось... Да, звон гитарных струн и голос! Кто-то здесь все же есть! Юра постоял некоторое время, пытаясь определить, откуда доносятся звуки, затем быстро зашагал в этом направлении. Наконец он наткнулся на развалины кирпичного дома, а через несколько секунд увидел певца. Тот расположился на куче обломков боком к Юре. Рядом с ним трепетал в такт песне огонек свечки, прилепленной на стоявшей дыбом балке. Певец был одет в больничную пижаму и тапочки. Из полосатых рукавов торчали худые руки, длинные тонкие пальцы нежно перебирали струны видавшей виды гитары. Правая нога, также чрезвычайно худая, с синеватой косточкой на щиколотке была переброшена через левую, тапочек со стоптанным задником хлопал по пятке в такт с перезвоном струн. глаза сидящего были закрыты, длинное лицо излучало блаженство. Ясным чистым голосом он пел:

– ...До коммунизма остается лет пятнадцать-двадцать, А семилеток - чтой-то вроде трех. А если не хочу идти я в ногу, Как доложил об этом вам сексот? Зачем зовете вы меня в дорогу И чем влечете вы меня вперед? А если захочу я разобраться -Вы сразу кляпик в ротик, чтоб я сдох!.. До коммунизма остается лет пятнадцать-двадцать, А семилеток - чтой-то вроде трех. А вдруг я тунеядец и подонок? А если я хочу стилягой стать? А если слух стиляги слишком тонок, Чтоб вашим бравым маршам подпевать? Так дайте же спокойно разобраться, Так дайте сделать хоть последний вздох!.. До коммунизма остается лет пятнадцать-двадцать, А семилеток...

– Эй,- несмело окликнул певца Юра. Тот моментально оборвал песню, резко обернулся, окинул Юру быстрым взглядом и широко улыбнувшись проговорил: - Рад приветствовать тебя в этом скорбном месте, дорогой товарищ по несчастью! Чего ты здесь шляешься, добрая душа? Чего честных гитаристов пугаешь? Уймись, право слово! Уймись и ступай себе с богом. Пакс вобискум, как говорил шут Вамба доблестному своему хозяину Седрику Ротервудскому, то бишь Седртку Саксонцу, черт возьми!
– и он подкрепил тираду звучным аккордом. Юра плохо понял смысл речи парня. Напыщенные выражения действовали ему на нервы, а имена героев романа Вальтера Скотта вообще поставили в тупик. - Тут девушка не проходила?
– спросил наконец Юра и оченьсильно смутился, вспомнив незнакомку. Его собеседник мягко, по-кошачьи улыбнулся, зажмурился и даже слегка замурлыкал. Юра хотел повторить вопрос, как вдруг парень сжал гриф инструмента так резко, словно душил змею, а затем принялся извлекать из гитары беспорядочный и подчас безобразный набор звуков, мотая при этом головой точно отгоняющий надоедливых мух конь, и заговорил нараспев:

– Ай-я-я-я-яй, молодой челове-е-е-е-ек! Вот какая буря происходит у вас в душе-е-е-е-е! Бегать за голыми девушками в вашем во-о-о-оз-ра-сте?! В этом переходном и коварном, слишком юном во-о-оз-ра-сте!.. Это неприлично, а вдобавок амора-а-а-аль-но. Вас обязательно исключат из комсомо-о-о-о-ла! И вдобавок выгонят из шко-о-о-о-лы. А ведь правда, хорошенькое ли-и-и-чи-ко? А может вам понравилась грудка или по-о-о-оп-ка? Девочка-клубничка, что и говори-и-и-и-ить...

Юра закусил губу, сжал кулаки и двинулся на насмешника. Тот хмыкнул и ответил уже вполне нормально: - Ну чего ты пыжишься, дурак! Шучу я. Шучу. Проходила твоя пупочка, как не проходить! Она и впрямь хорошенькая, и я бы не прочь ею заняться... Юра угрожающе засопел. - Все, все, не буду!
– взвизгнул гитарист.- И не собираюсь даже! Я занят. Я наслаждаюсь свободой и гитарой.

Ах ты моя милая подруга шестиструнная, Вновь с тобою мы сидим вместе под луной! Лишь тебя я буду мучать ночью тихой, лунною, Девушка пускай идет мимо, стороной... мимо, стороной... мимо, стороной...

– пропел парень, жмурясь от удовольствия. Пел он явно нреподготовленно, а просто так, всякую чепуху, первое, что пришло в голову. Во всяком случае было совершенно непонятно, где же в этом странном месте ЛУНА. - А ты кто?
– уже беззлобно спросил Юра. - Я-то? Я простой советский сумасшедший, у которого отобрали его любимую гитару и который вновь взял ее в руки после длительной разлуки... Парень замер, как бы прислушиваясь к собственным словам, и медленно замурлыкал:

– Взял я ее в руки... в руки...

Он повел головой и сказав: "Нет, не так," - запел, в экстазе творчества отбросив голову назад и лаская пальцами струны:

– Взял тебя я в руки после длительной разлуки, Ты родишь мне песню, что созрела в сердце вновь...

– Какой сумасшедший?
– не понял Юра. Гитарист скривился, словно проглотил хороший кусок лимона без сахара, тряхнул непокорной светлой шевелюрой и с явным неудовольствием сказал: - Ну вот, всю песню мне испоганил. Дуралей... Как это какой сумасшедший? Я ж говорю: простой. Советский. ПРИЖИЗНЕННО был водворен в Желтый Дом, то бишь в Павловку, за распевание своих и чужих аполитичных песенок в публичных и прочих местах, для того не предназначенных. В настоящее время обрел полную и непресекаемую более свободу, а также любимую ГОЛОСИСТУЮ ПОДРУЖКУ... - Что, прямо вот так за песенки и посадили?
– Юра задрожал, потому что вспомнил недавние свои опасения за Веньку, обожающего политические анекдоты. - Ми-лай, конечно же нет!
– гитарист поморщился, словно у него болели зубы.- Посадили за тунеядство, за любовь к кочевой жизни и прочее в том же роде. Кто ж сажает за песенки! Да и вообще не посадили, это я фигурально выразился. На экспертизу направили, и все. Оно ведь как получается? Нормальный обыватель поминает деяния Никитки не иначе как при жене, да и то шепотом, вдобавок под одеялом. А что? Любовница может иметь еще одного любовника, который вдруг окажется кэгэбэшником! Правда, жена тоже может спать с каким-нибудь вшивым сексотом, это никому не вредно и не возбраняется, но кормильца-то она выдавать поостережется. Я же могу встать на перекрестке у пятого угла дома и орать на весь город любимые сельхозкуплеты,- гитарист принялся тихонько наигрывать "Ура, ура, догоним Сэ-Шэ-А".- И теперь я тебя спрашиваю: станет ли это делать среднестатистический обыватель? Юра вздрогнул (слово "среднестатистический" очень походило на такие страшные ругательства как "кибернетика" и "генетика"), но промолчал. - Правильно, не станет. Следовательно, кто я такой? Тоже верно: чокнутый. Вот меня и изловили, и на экспертизу направили. Только она немного затянулась. То есть СЛИШКОМ затянулась, но это уже детали... которые не взволнуют ни один советский суд. - И что потом? - Как это что! Раз я помер, какая теперь экспертиза? Гитарист не обратил совершенно никакого внимания на все возрастающее смятение Юры и принялся громко чеканить фразы:

– Экспертиза - вздор! Экспертиза - ноль! Голос экспертизы тоньше писка! Кто его услышит? Разве жена...

– Так ты... МЕРТВЫЙ?
– еле выдавил Юра. Парень прервал торжественную декламацию и посмотрев на него с каким-то болезненным интересом медленно и раздельно произнес: - Разумеется мертвый. Как и ты. Юре сделалось нехорошо. Наверное, со стороны это было очень заметно, потому что глаза гитариста полезли на лоб от изумления. - Так ты до сих пор ничегошеньки не понял?! - Н-нет...- пролепетал Юра. - Да ты что! Вот это надо же,- парень тяжело вздохнул и принялся терпеливо объяснять: - Я погиб, когда обвалился корпус психушки с частью горы. Тебя утопило в потоке или занесло селем. Понял? (Юра недоверчиво кивнул.) Ты же не дышишь. Тебе только КАЖЕТСЯ, что ты вдыхаешь и выдыхаешь. Понюхай: здесь нет никаких запахов! (Юра последовал совету гитариста и с ужасом обнаружил, что тот прав.) А твоя пупочка... Знаешь, откуда она приходила? ("С Сырца," - сказал Юра.) Верно. А что было когда-то на этом самом Сырце? (Юра молча смотрел на гитариста.) Ты разве не заметил пулевых ран у нее на груди? - Я ран вообще никогда не видел,- попытался оправдаться Юра. - Я тоже,- согласился гитарист.- Но хоть медицинскую энциклопедию можно было почитать, пока ты был жив?.. Ладно, не в этом дело. Ты лучше скажи, КТО и КОГДА мог раздеть ее на Сырце и прихлопнуть? Юра просто терялся в догадках. Парень отложил гитару, встал и процедил: - Ты хоть краем глаза заглядывал в "Бурю" Эренбурга? (Юра потерянно молчал.) Ты не слышал про Бабий Яр? НЕ СЛЫШАЛ!!! Так как Юра продолжал молчать, гитарист прошептал: "Вот так мы знаем историю Отечественной войны и своего города, м-м-м-мать твою!" - и принялся расхаживать взад-вперед. Наконец сказал: - Так вот, пусюнчик. Твою пупочку расстреляли в Бабьем Яру лет двадцать тому. Это было во время оккупации. Она мертвая, понял? И она, и я, и ты тоже. Протри свои паршивые зенки: мы под землей! Под нами земля, над нами тоже земля (парень ткнул пальцем в черный потолок со странным рисунком, похожим на речное дно), и вокруг нас, и в нас. Мы - это земля. УЖЕ земля. Мы бродим здесь, а не лежим в гробах, потому что хоронил нас сель, а не человек. А ее труп полили бензином и сожгли, когда в сорок третьем фрицы драпали из Киева. Понял? Юра зашатался, икнул и сел. Его тошнило. Значит, все они мертвецы. И он. И этот парень. А вдруг гитарист сейчас набросится на него и чего доброго начнет грызть, кусать и рвать на части?! Кто его знает, какие они, покойники... - Ты чего? Сдрейфил?
– участливо спросил парень. Юра быстро кивнул.Мертвецов испугался? Эх, деточка! Ты же сам такой, как я. Ворон ворону глаз не выклюет, заруби это на своем сопливом носу. Впрочем, я тебя понимаю. Еще гениальный Пушкин сказал:

Боже, парень я несильный! Съест меня упырь совсем, Коли сам земли могильной Я с молитвою не съем.

Молитвы ты никакой не знаешь, тут и гадать нечего. Но горсть землицы предложить тебе могу. Вот, получи и распишись. Юра с отвращением оттолкнул руку парня... и тут словно какая-то невидимая пружина соскочила внутри. Он весь затрясся, упал на спину и царапая ногтями земляной пол истерически завопил: - Нет, нет! Я хочу назад! Пустите меня, пустите! - Кто тебя держит? Попробуй. Со странной смесью иронии и участия гитарист наблюдал, как Юра перевернулся на живот, встал на четвереньки, вскарабкался по стоявшей наклонно балке и прыгнул вверх. Ладони скользнули по потолку, и их обожгло неведомым огнем. Юра взвизгнул, свалился на груду кирпича, не обращая ни малейшего внимания на раздирающую боль в пальцах опять вскарабкался по балке, опять прыгнул, обжегся, упал... - Может, хватит?
– устало спросил парень после пятой неудачной попытки. Юра обессиленно привалился боком к балке. Никакой боли от ушибов он не чувствовал, словно вовсе и не падал несколько раз подряд с шестиметровой высоты. Зато ладони и пальцы буквально горели. Юра сидел и громко всхлипывал. Гитарист обнял его за плечи и попытался утешить: - Ну-ну, что ты, что ты! Не надо. Это все ни к чему. Теперь тебе наверх не попасть просто так... Да не хнычь ты, рева-корова! Мужик ты или баба, в конце концов?! Юра по-детски отпихивался локтями и все продолжал рыдать. Наконец он немного успокоился и невнятно проговорил сквозь всхлипывания: - Я здесь не хо-чу... Я хочу назад... Там у меня мам... мам... мам-ма оста-лась... Как она без меня?.. Батя на войне... Баба Маня ум... ум... умер-ла... Одна мам-ка... Братан стар... ший уе... уе... уехал... Сестра за-муж... Од-дна она... Назад хочу... Там светло... - Нет тебе назад дороги,- парень сочувственно вздохнул.- А реветь прекрати. Нехорошо. Ну что тебе сделать? Песенку спеть? Ладно, нюня, слушай:

А на кладбище все спокойненько, Все там померли, все покойники, Ну а также там по традиции Ни дружинников, ни милиции...

О-о-о-ой, замолчи! Ну пошутил я неудачно, ну дурак я! Ну что ты сделаешь,гитарист нервно забил по струнам, потому что Юра разрыдался пуще прежнего. - Вот брошу тебя здесь, и плачь сколько влезет,- пригрозил он. В этот момент на вздрагивающее плечо Юры легла нежная ледяная ручка. Он всхлипнул в последний раз, вытянулся, медленно отнял заплаканное лицо от ладоней и замер. Рука ласково погладила плечи, спину, потом маленькие пальчики зарылись в его мягкие волосы на затылке. Юра прекрасно ЗНАЛ, кто ласкает его, поэтому не смел обернуться, чтобы не заглянуть ненароком в темно-карие глаза, мертвые много лет, чтобы не увидеть прекрасное нагое тело, бледную прозрачную кожу... Юра почувствовал, что краснеет. Гитарист смотрел ему за спину выпучив глаза. - Ты все еще не остыл. Тепло. Я уже почти забыла, какое оно приятное и ласковое. Как хорошо! Низкий голос девушки окончательно успокоил Юру. Он обмяк и завороженно слушал. - Встань и посмотри мне в глаза. Не бойся. Юра робко повиновался. Гитарист цокнул языком. - Вот это да! Везет же некоторым. И приласкают их, и утешат... Слушай, да я-то ведь тоже теплый!.. - Помолчи,- сказала девушка, даже не взглянув на гитариста. Тот послушно зажал рот ладонью, скорчил насмешливую рожу и отвернулся. - Ты пошел за мной,- продолжала девушка.- пошел и заблудился. Потерял путь. Всем мужчинам нужна путеводная нить. Иди за мной. Дай руку, чтобы не потеряться во второй раз. Дай руку, я так соскучилась по теплу. Она поднялась и протянула Юре свечку, брошенную на земляной пол во время тщетных попыток освободиться из плена тьмы. Он отдернул руку, боясь обжечься. - Это мертвое пламя,- сказала девушка и совершенно спокойно провела ладонью над огоньком. Юра недоверчиво повторил ее движение и почувствовал, что ровное немигающее пламя свечи действительно ХОЛОДНОЕ. Он слабо удивился тому, что не заметил этого сам, взял девушку за ледяную руку и послушно последовал за ней. - Эй, меня забыли!
– спохватился парень, подобрал гитару, пристроил на грифе свою свечку и запел "Зубоврачебный романс". Он держался шагах в пяти позади от них и старался идти не очень быстро, чтобы не сокращать дистанцию. Юра молчал. Ему нравилось идти рука об руку с незнакомкой. Не надо было ни о чем думать и заботиться: его вели куда-то в неизвестность; но ПУСТЬ в неизвестность, зато О НЕМ ЗАБОТИЛИСЬ, ЗА НЕГО РЕШАЛИ. Юра был слишком молод, чтобы спокойно встретить как должное все, что свалилось на него несколько часов назад. Девушка дала именно то, чего ему так не доставало. Она как бы схватила и удержала хрупкими алебастрово-белыми ручками гнет подземной тьмы, давая юноше возможность отдышаться. И несмотря на ледяную холодность ее рукопожатия Юре было почему-то необычайно тепло рядом с ней. - Как тебя зовут?
– спросил он наконец. - Судя по тому, что она норовит дать тебе путеводную нить, зовут ее не иначе как Ариадной, то есть Адой. Хоть на Тезея ты явно не тянешь,донесся сзади насмешливый голос гитариста. Что свидетельствовало о наглом беззастенчивом подслушивании, несмотря на кажущееся самозабвение от перезвона струн и собственного пения. - Судя по тому, как неловко ты вмешиваешься в разговор, тебя следует назвать Медведем, или проще Мишей. Хотя на самом деле это имя имеет совсем другое значение*,- отрезала девушка. Гитарист удивленно присвиснул.