Чистилище
Шрифт:
– Ха-ха, подруга, да не собираюсь я тебя гипнотизировать сейчас… Ладно, продолжим… Итак, у тебя в шее самое дорогое существо, представитель господствующего над людьми вида, которому ты отдаёшь всю себя. Твоя цель – обращение в ленточников всех людей Муоса. Эта цель ограничивается только одним – опасностью разоблачения. Риск велик, но всё же ты, руководитель клана ленточников, посылаешь в мир недолюдей (то есть наш мир) одного из хозяев, всадив его в шею хирурга, тогда совсем не выдающегося. Понятно, что у врача возможности незаметной пересадки самые большие, но он ведь находится среди других врачей, которые могли бы в любой заметить что-то неладное в пациентах. Если произойдёт разоблачение – смерть хозяину, а в последующем и угроза существованию всего ещё совсем малочисленного клана. Как бы ты проинструктировала врача, кому рекомендовала имплантировать новорожденных червей?
– Самым влиятельным людям Республики: высшим инспекторам и военным, членам Парламента…
– Правильно, девочка, всё правильно,
Жанна смаковала возможность продемонстрировать своё превосходство, и Вера не отказывала ей в этом удовольствии:
– Значит, мне нужно обратить в ленточники кого-то из медперсонала Госпиталя: он будет страховать меня на случай разоблачения и заменит меня, если со мной что-то случится…
– А ведь можешь, когда захочешь… Скажу тебе больше – этот кто-то был обращён одним из первых, если не самым первым… Ищи, следователь, соратника Вась-Вася среди врачей Госпиталя, которые были им прооперированы семь-восемь лет назад.
3.
– Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Только бы дойти! Только бы дойти! – повторяла Даша, задыхаясь от бега. – Мы дойдём с тобой, мой хороший, дойдём, ты только подожди, подожди немножко… Всё будет хорошо!..
Лёгкие были словно засыпана металлической стружкой от непривычно частого дыхания. Боль в боку, словно разбухший шипованый шар, сковывала тело. Непривыкшие к бегу ноги становились ватными и лишь усилием воли их удавалось переставлять. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Даша почти теряла сознание и весь организм, повинуясь человеческому инстинкту, требовал немедленно остановиться, отдышаться, отдохнуть. Но Даша не могла этого сделать – то что она несла в себе и к чему обращалась в последних мольбах было дороже всего. Червь ещё семь лет назад полностью подчинил себе Дашу. Безмозглое существо, присосавшись к спинному мозгу девушки, умело только одно – посылать несложную комбинацию нервных импульсов в кору головного мозга, которые сплетением мозговых клеток расшифровывались примерно так: «Я здесь у тебя в шее! Я всё для тебя! Ты должна заботиться о мне и таких как я! Наша жизнь и наше размножение – самое важное для тебя!». Червю было достаточно забросить эту фальшивую идею на вершину иерархии человеческих инстинктов, идей и желаний. И оседланный паразитом человек жертвовал всем, задействовал все свои физические и психические силы, весь свой интеллект на выполнение новой установки. Червь не причинял особого ущерба человеческому организму, в отличии от болезнетворных вирусов, бактерий или обычных человеческих глистов. Он подчинял волю и это было куда страшней: от любой болезни был шанс исцелиться, или хотя бы оставаться человеком оставшиеся до ухода в мир иной месяцы, дни или часы; обращённый же в ленточника переставал существовать как личность, становясь умным придатком неразумного червя.
Правда, заражённый червем человек не считал заражение рабством. Наоборот, субъективно он себя считал безмерно осчастливленным, согретым псевдо-любовью к своему «хозяину». Так и Даша, медицинская сестра хирургического отделения Госпиталя, делила свою жизнь на два периода. Её воспоминания до рождения ребёнка теперь были окрашены тоскливым сумраком одиночества. Детство на Немиге, школа, а по вечерам - занятия с отцом, бывшим американским рабом, всеми силами пытавшимся вытолкнуть дочь из беспросвета обыденной жизни и потому заставлявшего её беспрерывно зубрить науку, чтобы быть лучшей в школе. Отец не дождался поступления дочери на курсы медсестёр при Госпитале – умер за два месяца до того, как она ушла с голодной Немиги. Курсы, Госпиталь и Альберт. Какими глупыми и пошлыми теперь казались эти их встречи с Альбертом, фальшивой и ничего не значащим то, что они называли любовью. Как смешно вспоминать их выдуманное счастье в тесной каморке, выделенной молодой семье специалистов. Потом девять месяцев тревожного ожидания чуда… Чудо произошло, но оно было связано не с рождением ребёнка, а с тем, что подарил ей Вась-Вась. До этого своего руководителя Вась-Вася она немного побаивалась, он ей казался каким-то странным после этой истории с его похищением на Борисовском Тракте, замкнутым и сосредоточенным в себе. Говорил он с ней кратко и только по работе, да при этом смотрел всегда куда-то мимо, как будто Даша была для него невидимкой. И только на девятом месяце её беременности он неожиданно ласково обратился к ней:
– Как твоя беременность, Дашенька?
Даша немного опешила от такой учтивости доктора. Но потом, конечно, заговорила о своих тревогах; о том, что и где ей болит. У рожавших подруг и акушера-гениколога её страхи
вызывали улыбку; они заверяли, что всё это ерунда, так бывает у всех беременных. Но доктор разделил её тревоги и неожиданно предложил её осмотреть. После осмотра лицо доктора стало озабоченно серьёзным. Он настоял на проведении кесарева сечения.Когда она пришла в себя, то не сразу поняла, что с ней. От двухсуточной опийной анестезии ломило тело, болел шов от пупа к паху; по непонятной причины ужасно болела и распухла глотка, как-будто кто-то вогнал туда большой гвоздь. Но всё это перекрывало необъяснимое ощущение присутствия чего-то постороннего внутри; вернее кого-то. Причём это присутствие не пугало, а наоборот действовало успокаивающе, как-будто этот кто-то знал о страданиях Даши и всеми силами хотел ей помочь. Это присутствие не снимало, но как бы отводило в сторону страдания Дашиного тела, акцентируя внимание на себе самом – таком прекрасном и беззащитном.
В палату вошёл Вась-Вась. От былого безразличия к девушке не осталось и следа, он смотрел на неё с отеческой любовью. Доктор сразу же, не подбирая слов, объяснил причину произошедшей в Даше перемены. Он даже не скрывал, что необходимость операции была им выдумана, что её целью было лишь вживление хозяина, что ребёнка после операции он умертвил, так как пока что он будет лишь помехой. Ещё не до конца уничтоженные человеческие эмоции пытались в Дашином сознании представить чудовищным то, что говорит доктор, и пока что сопротивляющийся разум выводил картину неправильности происходящего, но не двигаться не тем более кричать Даша сейчас всё-равно не могла, да и не хотела. Хотелось отбросить эти грустные мысли и полностью сосредоточиться на этом новом источнике эмоций, ласково пульсирующем между её шейных позвонков.
Доктор часто её навещал, не столько, чтобы оказать медицинскую помощь, сколько для того, чтобы обучить её пребыванию в этом мире в новом качестве. Каждый приход доктора вызывал в ней массу положительных эмоций – ведь доктор тоже был цестодом – так на латинский манер теперь называли себя носители хозяев (лат. Cestoda – ленточный червь). Слишком некрасивым и опошлённым недавней историей Муоса было слово «ленточники». Её законный супруг Альберт наоборот вызывал у Даши лишь отвращение - не даром цестоды именовали людей, в которых не вселены хозяева, «дикими». Первое время перемену в своей супруге он пытался объяснить стрессом, вызванным родами и смертью ребёнка. Ничего не изменилось, когда Даша вернулся в их квартирку. Его присутствие, а тем более попытки прикоснуться к ней вызывали лишь приступы отвращения. Поэтому почти всё время Даша проводила в Госпитале. Сам Вась-Вась, ставший вскоре её любовником, настаивал, чтобы Даша усилием воли заставляла себя не уклоняться от близости со своим мужем.
Советы доктора помогли кое-как привести в норму отношения с Альбертом, искренне относившим на свой счёт вторую беременность Даши. Через месяц после родов она сама настояла, чтобы ребёночку, который не вызывал у неё материнских чувств, имплантировали червя. Доктор оказался прав – мальчик был слишком мал и не выдержал операции. Даша еле пережила горе, когда на глазах умирал первый делившийся в ней хозяин. Смерть носителя, хоть это был и её ребёнок, для неё уже ничего не значила.
Один, реже два раза, в год они с Вась-Васем во время операций проделывали подобное с пациентами – в основном с большими шишками, которые по разным причинам попадали на операционный стол. Доктор по окончании основной операции, когда его ассистенты уходили, быстрыми уверенными движениями осуществлял внедрение. Вскоре она уже сама умела это делать: с помощью специального инструмента выполняла глубокий прокол в задней стенке носоглотки аж до самого позвоночника, впускала туда только что делившегося червя и с восторгом наблюдала трогательный процесс его внедрение в кровоточащую рану нового носителя. Оставалось прижечь рану, чтобы остановить кровотечение, от которого носитель мог захлебнуться; а потом двое-трое суток поддерживать опийный сон, дабы суета прооперированного не мешала процессу его превращения в цестода.
Вась-Вась совершенствовал навыки имплантации, но и третий ребёнок умер, не пережив операции в полугодовалом возрасте. Больше детей у неё не было. Впрочем, у их ног лежал весь Муос. Рано или поздно, как обещал доктор, цестоды начнут войну с дикими, загонят их в вольеры и, отбирая молодых и здоровых, начнут их методично осчастливливать. Остальных же, не пригодных к вживлению хозяев, уничтожат. Даша с восторгом слушала рассказы доктора о Высших Цестодах, с которыми ему посчастливилось видеться лично. Доктор описывал их, как прекрасных, совсем не похожих на людей, красивых и благородных порождений иного мира, умеющих читать человеческие мысли и свободно передвигаться по Поверхности.
Но этот счастливый период в Дашиной жизни прервался совершенно неожиданно. Пришла следователь, которая несколько часов рылась в архиве Госпиталя, после чего чуть ли не из операционной забрала Вась-Вася, никак не прокомментировав свои действия. Она уловила полусекундный взгляд доктора, наполненный тоской и решимостью, и она поняла, что значит этот взгляд – обо всём они уже давно договорились. За Вась-Вася она не боялась, прекрасно зная, что ничто в этом мире не заставит цестода навредить хозяевам – уговоры и пытки здесь совершенно бесполезны. Жалко было хозяина, который мог погибнуть вместе с Вась-Васем.