Чистилище
Шрифт:
– Кто там?
– Стрела. Чокнутая какая-то.
Дежурный для большей эмоциональной окраски данного им Вере определения покрутил пальцем возле виска. Зозон нахмурился и вышел на полосу.
Уже не только стук, но и учащённое дыхание девушки было слышно за рядам тренажёров и барьерных стенок. Так и есть: Вера, как иступлённая, долбила руками в макивару. Снаряд не был рассчитан на такого легковесного бойца и сильно амортизировал. У Веры не получалось бить в унисон дребезжанию макивары. Зозон несколько минут наблюдал на это почти детское лицо с искусанными губами, всколоченными волосами и синими кругами под глазами. Хотел сказать пренебрежительно-заботливым отцовским тоном, чтобы она не занималась ерундой по ночам. Но вырвалось совсем другое:
– Не так бьёшь. Ты целишься в ближайшую тебе плоскость и кулак тормозит раньше, чем достигнет
Вера остановилась, смешно дунула на выбившийся из-под баданы клок волос, который лез в ей глаза, и широкими глазами смотрела на своего командира.
– Поняла? Нет? Слушай внимательно и головой вникай в то, что я тебе говорю! Хочешь бить в челюсть - пробивай до затылка; хочешь бить в живот – веди кулак до спины. Вот так!
– вмонтированная в пол деревянная балка с накрученной на неё паклей заметно прогнулась от мощного удара командира.
У Веры не получалось. Она старалась повторить движение Зозона – никак! Зозон давно бы дал подзатыльника, поставил устно задачу, и пошёл бы в блок. Но в блок ему не хотелось, впрочем, как и всегда. И поэтому он терпеливо объяснял Вере, как нужно бить. Он ещё ничего не успел, как дневальный прокричал: «Отбой!». Впервые во внезапно потухших глазах бесстрашной девчонки он увидел не то растерянность не то просьбу. Но команда «Отбой!» в Урочище чтилась свято. Он строго скомандовал:
– Марш в казарму…- но потом почему-то добавил: - Завтра продолжим.
Уже бежавшая в блок Вера прокричала с детской радостью:
– Есть командир!
Зозон хмыкнул и поплёлся в свою квартиру.
Домашних дел у убров не было – всё это было заботой живших в Урочище женщин. Их жёны должны были не только готовить и обстирывать свои семьи, а также живших в казарме холостяков; воспитывать и учить детей. Они занимались ремонтом жилищ, одежд и обуви, уборкой всего Урочища, подготовкой полосы препятствий, походами на Октябрьскую за покупками. В их обязанности входили чистка туалета, удержание груш во время отработки ударов убров, приведение в действие множества подвижных тренажёров и много-много неспецифичных для женщин обязанностей.
Были в Урочище две небольшие мастерские. Одна – по ремонту арбалетов и изготовлению стрел, вторая – швейная, где в основном готовили одежду для спецназа и армии. Работали в них, понятное дело, тоже только женщины. Но всё это было лишь приятными заботами по сравнению с тяжкой судьбой тысяч крестьянок других поселений Муоса, вынужденных трудиться в верхних помещениях, а то и подыматься на Поверхность. Женщины Урочища жили в сытости и безопасности, а это для Муоса было уже не мало.
Правда их приниженное положение в Урочище усугублялось ещё и тем, что мужья часто гибли, успев завещать их другим мужчинам, естественно без учёта их собственного мнения. И не одна женщина этого поселения не могла воспротивиться предсмертной воле погибшего мужа. Некоторые женщины переходили из рук в руки по нескольку раз. И это очень тяжело: только привыкнешь к своему суровому другу, только научишься его делить с другой женой или жёнами, только всё наладится, только вроде бы и привяжешься к нему и, может быть, даже начнёшь любить, а его уже несут в Урочище на руках. Только похоронила и не успела даже наплакалась вдоволь, а к тебе тем же вечером заваливается упившийся на поминках друг мужа, которому ты завещана покойным. И хорошо если он проявит человечность, даст тебе время пообвыкнуться, смириться с неминуемым. Такое бывало редко. Обычно новый муж сразу же устанавливал свои порядки, ускоряя процесс запоминания пинками и подзатыльниками. В первую же ночь он потребует выполнения супружеского долга, не обращая внимания на то, что ты роняешь слёзы на постель, ещё хранящую запах покойного. А может быть и ещё хуже: он приведёт более молодую и красивую жену, а тебя будет просто ненавидеть, как будто ты виновата в этом диком обычае Урочища. Но и это можно перетерпеть: придёт утро, муж уйдёт. Есть ещё дети – они-то твои и остаются с тобой. А потом, глядишь, стерпится-слюбится… И история Урочища не знала не одной женщины, которая бы из него ушла по своей воле.
Зозон своих жён не любил, но и проблем им особых не доставлял. Когда погиб их прошлый муж, он не спешил в квартиру своего друга. Когда его промедление стало неприличным, пересилив себя, он открыл дверь квартиры. Обе женщины
сидели рядом и с испуганной преданностью смотрели на него. Он был волен установить свои порядки: спать с обоими сразу, спать с ними по-очереди или выбрать одну, а вторую оставить в положении присутствующей. Но с лавки на нового папу смотрели ещё четыре пары глаз, и он просто не знал, как ему с этим быть. Отважный боец, которого не пугали не враги, не монстры, чуть не бросился бежать в свою родную и такую уютную казарму. Ещё раз поборов свою нерешительность, он забился в самый угол лежбища, отвернулся к стене, чем-то накрылся и сделал вид, что спит. Всё семейство, как по команде, затихло.Так продолжалось и дальше: жёны жили сами по себе; дети, которые так и не стали ему своими, росли сами по себе. А он в течение дня до последнего находил себе какие-то дела, а когда надо было спать, не хотя шёл в квартиру и залазил в свой угол. Иногда одна из женщин, не выдерживая холодности своего странного мужа, прижималась к нему, робко его гладила. Иногда он отвечал на ласку, но делал всё «как на задании», без чувств, лишь потому, что так надо. Хотя чаще он просто не реагировал и бедная женщина, вздохнув, отворачивалась к детям. Так он и жил, ни кого не любя и ничего не желая.
Единственной мечтой его, пожалуй, была Чёрная Пятёрка. Он был уверен, что когда его всё таки возьмут в этот таинственный отряд, он себя там найдёт. Может быть, его там ждала быстрая погибель. Но смерти он не боялся, и уж конечно, такая смерть была бы красивым и ярким окончанием его пути. И всё же в Чёрную Пятёрку самого опытного бойца УБРа не брали. Зозон мог уйти в следователи. Его не пугал их полумонашеский образ жизни. Но ничего увлекательного в их зазубривании параграфов и пафосном вынесении приговоров он не находил. Да и уход в следователи лишал его навсегда шанса попасть в Чёрную Пятёрку.
Нет, Зозон не считал себя несчастным или ущемлённым. Не смотря на полную опасностей работу, он давно потерял страх смерти и пребывал в состоянии отрешённости ко всему происходящему вокруг. Никто из живущих не был ему дорог и близок. И это не так уж плохо: тот, кому нечего терять, не будет страдать от потерь. Но в его отношении к этой девчонке что-то было не так. Почему-то, когда она была рядом, у него подымалось настроение. Казалось, что брызги неисчерпаемой энергии, выплескивающаяся через край из этого юного существа, долетают до него. Он чувствовал себя моложе и жизнерадостнее.
Нравилась ли она ему, как женщина? Такие мысли он от себя гнал – ведь она ему в дочки годится. Да и не была Вера не красивой, не сексуальной. Её неправильные черты, угловатые формы, резкие движения, не по-женски развитые, худые и в то же время мускулистые руки и ноги, не делали её той, кто вызывает желание и восторженные взгляды мужчин.
Относился он к ней как к дочке? То же нет. На стрельбище, ставя ей правильный упор арбалета, он должен был (а может быть и хотел) к ней прикасаться. Это не вызывало у него желания – он бы посчитал такую слабость кощунственной. Но в такие секунды казалось, что он проникает в ауру этого создания, сотканную из её тепла и запаха; он как будто оказывался под мягким и ярким колпаком, заслоняющим от них двоих этот серый неприветливый мир с его злобными обитателями. И, что удивительно, колпак этот со временем стал расширяться и становиться прочнее. Через недели, лишь пребывание Веры в поле зрения, раздувало тучи в его душе.
Между тем, Вера становилась бойцом. Во многом благодаря стараниям самого Зозона. И это его не радовало. Это его даже пугало! Ещё никогда и никого он с такой силой не хотел брать на задание. Он с холодным почтением викинга относился к гибели в бою своих товарищей, и никогда это не принимал близко к сердцу. В конце-концов они все здесь были обречены: кто-то раньше, а кто-то позже. Но увидеть мёртвой этого маленького бойца?! Этого просто не могло быть – он не должен этого допустить.
Истекал первый месяц пребывания Веры в отряде – именно на такой срок пятёрка, в которую входил новобранец, освобождалась от участия в операциях. За месяц старшие товарищи должны были более-менее обучить и притереться к новому бойцу. Конечно, новобранца могли послать в бой и на следующий день после прихода в отряд, если уж сильно понадобится. Но сейчас такой надобности не было. В Муосе было затишье: в Урочище отсутствовало максимум две-три пятёрки одновременно. Но даже затишье пугало Зозона – он-то знал, что за относительным спокойствием всегда наступают особенно тяжёлые времена. И скоро ему придётся вести Веру в бой.