Чернильные стрелы
Шрифт:
В этот момент в столовую вошел Панари, я было дернулся, но гостеприимный мастер даже никак не отреагировал на несколько интимный жест супруги. В руках он нес какую-то бумагу, оказавшуюся картой. Лаули по жесту мужа освободила на столе место, и Панари расстелил рисунок земель, куда меня закинуло, между соусницей, своей тарелкой и миской с нарезанными томатами.
– Контрарди, – сказал мастер, ткнув пальцем в точку ближе к правому краю.
Я всмотрелся в карту, явно отпечатанную в типографии.
Город, куда привез меня мой спаситель, был изображен примерно в центре страны, своей формой напоминавшей упитанный месяц. Его «рога» были повернуты
– Это, – ткнул он пальцем рядом с Контрарди, – Септрери. Моя страна. Понимаешь?
– Да, – не очень уверенно ответил я.
– Ты – где твоя страна?
Я задумался. С одной стороны, скрывать что-то мне смысла нет. С другой, кто его знает, как Панари и его жена отреагируют на новость, что их гость свалился к ним из какого-то другого мира. Неизвестно ведь, как тут отнесутся к такому заявлению. Ладно если в «дурку» законопатят, а то ведь и сожгут еще в религиозном экстазе. С религией тут все в порядке, видимо, сколько церквей я видел, и мастер, проезжая мимо, что-то рукой у груди делал, глядя на круги над входом.
Но все же вечно врать не получится. Сейчас можно вывернуться незнанием языка, потом симулировать амнезию. А что потом? Тем более айфон и часы Панари уже видел, это явно другой уровень технологии, несмотря на местные газеты и газовые фонари.
Кстати, печь на кухне была обычная, дровяная.
– Это что? – спросил я, показав на лежащий на столе лист.
– Карта, – ответила Лаули.
– Я из другой карты.
Тут Панари и Лаули зависли, как виндоуз девяносто пять. Мастер пытался изобразить жестами отсутствующие на карте страны, которые не попали на нее. Он отодвинул помидоры «восточнее», произнося какие-то названия, тарелка с хлебом выступила континентом, чье наименование я выговорить бы не решился без риска завязать трахею и бронхи морским узлом. Мое мотание головой хозяева трактовали верно: все не то.
– Другая карта, – упрямо талдычил я, пытаясь понять, как сказать слово «мир». Потом попросил у Панари лист бумаги и быстро набросал с детства знакомую схему континентов, не забыв Мадагаскар, Японию и Новую Зеландию. Посмотрел, как получилось, и остался доволен. Ориентироваться по этому атласу я бы не рискнул, надежнее тогда уж по пачке «Беломора», но понять, где Африка, а где Европа – вполне.
– Это моя карта.
Какое-то время в доме царила абсолютная тишина, даже звуки с улицы будто бы тонули в возникшем напряжении.
Лаули что-то завороженно сказала, но знакомых слов я не услышал. Панари ответил явно утвердительно и внимательно посмотрел на меня.
– Не говори.
Я понятливо кивнул. Помню-помню – «ти клошар». Вернее, в повелительном наклонении получалось не очень приличное «ти клошара».
* * *
В
Лейно Тойло до этого не был. Он вообще в родном Септрери не был восточнее Нарви, в котором родился.Но все же бывший витаньери считал это королевство своим, хотя он и задумывался, откуда мог взяться подобный патриотизм, если с юных лет пришлось топтать по большей части чужие земли. Но, так или иначе, мрачные мысли не покидали Тойло с момента памятного разговора.
Ростримо Вагнер отказывался выдавать, на кого он шпионил, каждый раз раздраженно прекращая разговор. И постоянно повторял, что не собирается делать что-то, что причинит вред обожаемому Тойло королевству. Но Шаэлью не был уверен, что случись выгодный момент, и Ростримо не сделает этого. Хотя и вправду не собирался до того.
– Друг мой, все расскажу, но попозже!
И так всякий раз.
Еще у Тойло складывалось впечатление, что какая бы страна ни была для компаньона родной, на нее ему тоже плевать.
И все же Вагнер ему нравился. Было в нем очень подкупающее вчерашнего наемника качество: неуемный оптимизм, сочетающийся с полным презрением к возможным последствиям. Тойло завидовал своему спутнику, для которого жизнь стала партией в большие кости. Сам он неоднократно мечтал о том, что сможет стать таким же циничным ублюдком, но никак не получалось. И хотя перед глазами долгое время был пример грастери Ройсали, но у того в глазах и поступках читалось презрение не к возможным опасностям, а к окружающим. Все же ублюдок ублюдку рознь, сделал вывод Тойло.
Ростримо – ублюдок по отношению к самому себе, а Ройсали – к окружающим.
Эта мысль настолько поразила Шаэлью, что он по-новому взглянул на спутника. Тому на размышления Тойло о его, господина Вагнера, моральных качествах были интересны и изрядно развеселили.
Однако сразу же по въезду в Лейно, который для начала объехали по дурному проселку, чтобы не светиться у северных ворот (Творец любит осторожных), Ростримо сделался серьезен и раздражителен. Он снял комнату в средней руки гостинице, наказал компаньону не высовываться и исчез на целый день. Появившись уже за полночь, Вагнер сначала налаял на сунувшегося было с вопросами Тойло, потом извинился, по привычке пообещал «все утром» и завалился спать. Шаэлью вызверился, чуть было не хлопнул дверью, разорвав так и не начавшуюся концессию, но успокоился и решил дождаться рассвета.
– Все чуть хуже, чем я предполагал, – сказал Ростримо за завтраком.
– Что именно?
– В интересующем нас доме стало многолюднее. И это еще не все печальные известия.
– Что еще? – лейнские пироги и в самом деле были чудесны, потому Тойло уже совсем оттаял и плохие новости принимал благодушно.
– Эта скотина подговорила молодцев из банды Укки Соловья воткнуть мне спицу в печень.
Тойло шумно отхлебнул крела и согласился, что спица в печень – это неприятно. От такого чаще всего умирают, и довольно мучительно.
– А что за банда? Сколько их, как себя тут чувствуют?
Ростримо сидел нахохлившись и шуткам совсем не радовался.
– Рыл двадцать у него есть. Обидно, я ведь эту мразь три года сам прикармливал!
– А он по наследству перешел. Бывает.
– У витаньери так не принято ведь?
– По-разному. Не надо нас романтизировать, Ростримо. Один заказчик ушел, второй пришел. Вчера дрались за одного вастера, сегодня взяли его замок и пользуем его девок, а если повезет – и его жену.