Братья
Шрифт:
– Сильно камень дерет дерево. Назад может не хватить.
– Заменим. Я взял четыре полоза и шесть копыльев [28] . Они на свободной санке в парусине, – успокоил Мотюмяку молодого Тубяку.
Кытманов достал карманные часы:
– Без четверти двенадцать, а ночи не видать. Может, двинемся дальше? Как олешки, Мотюмяку?
– Отдохнули. Можно аргишить.
Олени бодро пересекли невысокую цепь холмов «Шею» и вскоре подошли к северному уступу горы Медвежий Камень. Обогнув ее, вышли на ровную площадку Норильских гор. Здесь лето было в полном разгаре. У подножия горы настоящий
28
Копылья – стойки, вдолбленные в полозья нарт.
– Шабаш! – по-плотницки крикнул Хвостов. – Здесь будет наш станок. Медь рядом, а вон Угольный ручей. Там горючий камень.
Он резко остановил оленей.
– Тубяку, оленей выпрячь – и в горы. Там прохладней и ягеля полно. А тут – гнус. Бери провизию, ружье, одну иряку – и в путь. Я думаю, два дня нам хватит? – Хвостов смотрел на Сотникова.
– Как бегать будем! Надо горы обойти, осмотреть, камни собрать. Покумекать кое над чем вместе. Кытманов должен посмотреть. Он дока в золоте. Может, и в меди будет.
– Ладно, Тубяку! Два дня. Сигнал к спуску – два выстрела. У тебя беда – три выстрела. Понял?
– Понял. Возьми бинокль с собой.
Палатку развернули быстро. Наломали мягкого ивняка, покрыли им песок внутри палатки. Развернули и расстелили спальные мешки, а посередине поставили одну санку. Киприян Михайлович достал из вещмешка трехрожковый подсвечник и поставил на иряку. Зажег две свечи:
– Иди, Александр Петрович, погляди. В палатке от двух свечей светло. Можно даже кое-что и записать. Правда, мы купцы, а не топографы, но местность придется зарисовать. Ученые тут нужны в первую голову.
– Конечно, Киприян Михайлович, утрясемся – запишем. Надо посчитать, сколько рек и ручьев по пути от Енисея до этих гор. Выяснить, где залегают пласты. Реки разведать на заход судов. А потом уж заявлять это месторождение. Работы тут на десятилетия, а жизнь не так и длинна. Может, возьмем ружья да прогуляемся. У меня уже зуд.
– Не терпится тебе, Александр Петрович! Со мной то же самое было, когда попал сюда. Думал, вдруг рядом с медью и золотишко заблестит. Походили, поискали, песок в реках смотрели, но так и не нашли. Правда, я не успокоился, но и не огорчился.
Они надели надоевшие за дорогу и пропахшие дегтем и потом накомарники, взяли ружья и бинокли и двинулись вдоль Угольного ручья. Хвостов предостерег:
– Ходите так, чтобы палатка все время в глазу была, а костер зажгу – дымок ищите. В тундре много одинаковых мест, плутать можно. Не расходитесь. Теряться станете – стреляйте! Завтра на олешках смотреть будем.
И они медленно двинулись к нависшему над долиной утесу.
– Давай Медвежий Камень осмотрим! – предложил Сотников. – Вон, гляди, угольные осыпи.
Оба увидели: северный край горы, словно поясом, перетянут угольной осыпью. Она расширялась книзу и тянулась по склону ущелья на юг.
– Пойдем ближе к ручью, авось там уголек лучше видать, – предложил Сотников.
Ущелье неглубокое, но обе его стороны закрыты
углем, доходящим до дна. Местами, сквозь осыпи, выдавалась порода, тусклым цветом выпадавшая из привычного восприятия угольных залежей.– Киприян Михайлович, смотри, порода. Метра три толщиной – не меньше. Как в Хакасии. Ее даже топка парохода не может сварить. Но рубить ее придется, чтобы уголь достать.
Обогнули гору с западной стороны. Шли, считая каждый шаг, чтобы хоть на глазок определить площадь угольных выходов. Смотрели в бинокли. Почти от вершины горы и до подножия блестела на солнце осыпь.
– Пожалуй, две с лишним версты, – подытожил Киприян Михайлович.
Соседняя, к востоку, гора состояла почти целиком из каменных выступов, а между ними лишь кое-где виднелась угольная пыль.
– Вроде такая же гора, а угля почти нет. Зато глянь на эту породу с примазками медной зелени и сини.
Кытманов поднял с земли камень.
– Тяжеленный. Металлом отдает по плотности. Это, вероятно, и есть медная руда с примесью. Зелень как раз на медь смахивает. Окислилась. Эх, рудознатца бы сюда! Ну, мой друг, хоть крути, хоть верти, а уголь и медь здесь имеются. Завтра обнюхаем еще две горы. Может, и золотишко попадется.
– Не торопись, Александр Петрович! Дела в спешке не решишь. Это не пароход строить с английским паровиком. Тут каждая ошибка не в одну копейку влетит. Ни я, ни ты – не доки. Грамотеи нужны. Может, сначала начнем кустарями. Там втянем и других. Медь для России нужна не меньше золота.
– Нужна-то нужна, но ведь каждый пуд станет втридорога. Выплавь да доставь куда надо. Найдутся ли покупатели? А качество?
– А из Америки ближе и дешевле? Не верю. А не дай бог война? Иноземцы откажут. В Крымскую медь не дали! Все контракты разорвали. А без меди сейчас – и война не война.
– Понимаешь, пугает меня эта пустыня. Даже, когда сквозь льды пойдут пароходы, меня это уже не обрадует. Далеко залежи от Енисея. Чугунка потребуется. А по болоту ее еще никто и нигде не тянул. Даже Николаевская обходила и озера, и болота. А здесь и обходить нечего: вся тундра – топь. Везде насыпь нужна.
– Я не понимаю, Александр Петрович. Я ведь чугунки в жизни не видел.
– Увидишь. Доведут до океана. Уже до Урала дошли, а там – Красноярск, Иркутск. Забузят гужевики без работы!
– Зря ты, Александр Петрович! Лошадки останутся завсегда. В тайгу железку не поведут, а конь хоть где пройдет.
– Поведут. И в Енисейске она будет. И до Дудинского дойдет. Было бы что возить. Пароход на Енисее только летом полезен, а паровоз на погоду не смотрит. Правда, заносов снежных боится. А так ему только дрова, уголь да мазут подавай. И попыхтит он туда, куда путь железный ведет.
Киприян Михайлович окинул взглядом обступившие горы.
– А мы с тобой, Александр Петрович, может, эти горы с землей сровняем, выберем из них и медь, и уголек. Время идет к тому. И не боись многотысячных верст. Все они лягут нам под ноги.
– Дай Бог! Только не хотелось, чтобы кто-то раньше нас застолбил это место. Ты же знаешь, запас ноздри не щекочет.
– Не волнуйся! Пока я здесь хозяин, никто мимо меня не пройдет. А столб поставлю, когда уверуюсь в этих залежах.
– И все равно страх из меня не ушел. Как здесь можно полнокровно жить и работать? Летом – каторга от гнуса, а зимой, как ты говоришь, – от морозов да пург. Хотя красота неописуема. Тут Бог, по-моему, собрал всего понемножку: и красот, и уродств. И землю насытил видимым и не видимым нами богатством.