Чтение онлайн

Камень лежал, заметенный песком, среди желтоватых стен. Он был хорошо виден, но никому не давался в руки.

Он говорил, но говорил с одной Сэиланн, язвительно и непокорно, и был чем-то похож на Сэхра. В ее снах он был даже больше ее.

Надо будет учиться у него, думала она. Надо будет еще и у Сэхра опять учиться.

Поэт пришел в себя у самой соленой воды.

Он

лежал на песке, закинув руки за голову, и не торопился открыть глаза. Первым просыпается слух, затем – осязание, затем – зрение, но первым, как это ни печально, просыпается тот компас, который помогает птицам найти гнездо. И еще слова.

«Са-ма-я со-ле-на-я во-да…»

Ты еще не ожил, а уже складываешь буквы в слова – шепнул насмешливый голос. «Весточка от твоего нелюбимого бога?»

Голова отчаянно кружилась, как будто он падал с большой высоты. Мир постепенно прояснялся – вот восход, вот закат, а где же полночь и полдень?

Значит, я перелетел море, как странствующий ветер?

Одежда на нем была та же, и море запахло кровью.

Накатила память, и он захлебнулся, пережидая.

Все ясно. Они убили его, его и меня. Я не смог отомстить. Я поминал белую богиню, золотую богиню, ту, о которой ему писали. И я о ней писал. Как всегда бывает с книгочеями, нас погубила политика. Благодарю вас, дорогой друг, моей жизни вы придавали смысл… Смысла стало слишком много. Благодарю вас.

Хотелось снова оказаться там же, успеть, хотя бы подставить ногу убийце, выбить из рук проклятый бокал…

Благодарю вас.

Песок под ним был теплым, а там, где отпечатался оплавленный след от руки, образовался небольшой кратер, в котором блестели белые песчинки. Каждая из них впитывала свет.

Может быть, если я буду долго лежать – думал он, – меня унесет прилив, и я приплыву обратно. Приплыву через десять лет, скелетом, привязанным какими-то шутниками к верхнему плавнику Глубинной Смерти. Когда она войдет в пролив и просунет свою зубастую пасть в ворота бухты, начнется паника, стрельба и толкотня, и погибнут невинные, но я уже этого не увижу. Какие, однако, глупые фантазии у меня, дорогой покойный друг.

Когда-нибудь я все-таки должен перестать умирать.

Волны подкатывались все ближе. Поэт лежал и слушал приближающийся шум.

По песку зашелестели шаги.

– Смотрите, тут человек! – крикнул кто-то голосом, похожим на голос моря.

– Человек… Человек… подхватили остальные, и поэт опять закрыл глаза, растворяясь в звуке.

– Перережьте мне горло. Мне нужно попасть обратно… – хотел сказать он, но гомон и звук шагов заглушили его слова. Где-то над небом, таким синим, какого не бывает нигде, кричали птицы, которых он никогда не видел. – Перережьте мне горло…

Потом, там, куда его принесли, его спросили:

– Как тебя зовут?

Он хотел опять сказать «Четвертый», но в горле пересохло, и получилось только: «Чет»…

– Запиши – Чет – повторил кто-то. – А теперь отстань от него, потом поговорите. Ему плохо.

Когда Чет пришел в себя, с ним действительно поговорили.

В этот раз мир был благосклоннее к нему, чем когда бы то ни было.

Необычный вид был тому причиной или он говорил убедительно – но никто не усомнился. Его посчитали не бездумным болтуном, несущим невесть что, а путешественником,

в самом деле прибывшим из-за моря. В сокрытой стране такого прежде не было, но теперь колдуны говорили – не дайте ему пропасть.

Как только он встал с кровати, в сопровождении взрослых и детей Чет отправился по ухоженным белым улицам прямиком к важным людям города, проявившим недюжинный интерес. Вокруг сновали люди, как снуют чайки вокруг разбитого корабля.

Его приняли в городском совете, расспросили, что и как, а после этого отвели к врачу, который засвидетельствовал, что здоровье его в порядке – и душевное, и телесное. Здешние люди были совсем не похожи на тех, с родной стороны моря.

Жить он теперь должен был в каком-то доме без окон, в самой середине дома – помещения окнами наружу были кухней, гостиной, как у высокородных, но только не спальней. Даже мылись эти удивительные люди во дворе, подставляя лицо и тело струям бьющей из гибких трубок воды, и мылись все вместе, к чему он не скоро привык. Его смуглая кожа с пепельным оттенком вызывала общее удивление.

Жили они в разных домах, невысоких, в два-три этажа, но жили так, как будто были одной семьей – подолгу болтали на улице, встречались каждый день и вместе куда-то ходили – покупали странные плоды и зелень, светящиеся изнутри круглые ягоды, варили пиво и работали в мастерских, которые тоже примыкали к дому. Не было ни испуганных взглядов, ни тысячи правил, ни поклонов, ни разделения между ремесленниками и прочими – как будто все эти люди были одного рода.

В мастерских были такие же большие окна, как и во всех помещениях для работы, и ему тоже полагалась мастерская, но он решил в ней только рисовать – было бы очень неприятно, если бы кто-то, как здесь было принято, наблюдал за его работой через открытое окно.

Он пристрастился к рисованию, потому что здесь было что рисовать. Как ни странно, за это платили деньги. Его рисунки пользовались успехом: особенно рисунки не четвероногих зверей и птиц и изображения машин, работавших в башне учителя. Не раз он добрым словом вспоминал учителя, а когда рассказывал о том, что ему довелось пережить, эти люди жалели его. Жалость их была совсем необременительна – так говорят друг с другом равные, готовые помочь и поддержать.

В ходу были какие-то странные, солнечные деньги, которые были и не деньгами вовсе – берешь их в руку, а они излучают тепло. Одного такого листка хватало на утро и немного даже на вечер – хлеб, мясо – и обед в полдень, а потом он испарялся. Ему дали пачку таких листков и объяснили, что это не магия, а еще что-то, но он не разобрался. Наверное, опять молнии, подумал он. Только какие-то теплые, прирученные молнии. Может быть, тут приручают солнечные лучи.

Все здесь было пропитано солнечным светом.

Он видел, как старик, застыв посредине улицы в полдень, ловил лучи открытым ртом, а на плечах у него сидели голуби. Это были странные птицы, у них не было зубов, но вместо этого – сильные крылья с хорошо развитым оперением. Они не были хищниками, насколько он понимал.

На носу у старика были стекла для четкого видения – очки. Учитель носил такие, но нечасто, да и то потому, что раньше приходилось работать в полутьме. Чет представил, как это – носить на глазах линзы и не погубить глаза, и подумал, что здешние жители, должно быть, совсем накоротке с солнечным светом.