Чтение онлайн

История, о которой пойдет речь ниже, произошла не так давно. Конечно, это было не вчера и даже не позавчера, но и не сказать, что пару лет назад. Герой, с кем произошел описываемый далее случай, жил среди нас, и, кто знает, может быть, это были вы. Доподлинно неизвестно, повлияли ли его намерения, помыслы и поступки на дальнейшую нашу судьбу, но, судя по погоде, могу сказать, что повлияли и очень существенно, ведь бедственное его положение и невероятная сила в конечном итоге научили многих тому, чем обладать нынче не принято и даже грешно – слабости и любви. До какой нелепости нередко доходим мы в стремлении познать что-либо, какие сложности создаем в надежде, что после подобного положение дел станет лучше и правильнее, совсем забывая о том, что большая часть того, что хочется осуществить, уже заложена в нас самих. Только бы убедиться в этом, только бы помнить!.. Начиная жизнеописание Александра Дмитриевича Воронихина, стоит сказать, что человеком он был изумительным. Как о нем говорили друзья, «ясным соколом». Впрочем, таким он и был, хотя видеть мне его довелось всего однажды. О событиях же, которые длились всего дня три и которые будут непременно изложены, поведала мне любимая девушка Александра Дмитриевича, а именно Анна Алексеевна Яслина,

уже покинувшая наши края с другим человеком, которого звали то ли Алексеем, то ли Александром. Что-то было пересказано со слов Александра Дмитриевича, что делает наш рассказ некоторой данью памяти. Рассказывала она обо всём одухотворенно, с глазами, полными любви и радости встрече с таким человеком, как Воронихин. Пересказать это с тем же чувством мне будет трудно, но случай, произошедший с ним и со всеми нами, может потрясти и без пестрых описаний. Она рассказывала о нем как о деятеле, как «о преданном и добром музыканте» и в этот момент не врала. Во-первых, из-за того, что он действительно был музыкантом (флейтистом), а во-вторых, из-за того, что полностью отдавал всего себя чему-то великому, тому, что заключалось часто в чём-то малом. Как-то раз, например, наш герой, как это часто с ним бывало, играл на флейте на свежем воздухе. На дворе воздух был не слишком свежим, а скорее тягучим, но это не мешало ему быть вне этого воздуха. Его флейта была ни земной, ни небесной, и, пожалуй, это и стало поводом для тех невероятных примерно восьми дней, дней потрясений, любви и обретения новых связей, которые он некогда утратил безо всякой надежды на их возвращение. Возвращаясь к той «истории на свежем воздухе», как ее назвала Анна Алексеевна, отмечаю, что чудом было то, что он услышал неизвестный себе звук, ведь флейта, казалось, заглушала всё в его и в нашем мире. Прислушавшись, он понял, что звук идет как бы из-под земли. Воронихин нагнулся и увидел птенца. Птенец был совсем маленьким, но каким все-таки искалеченным! Александр Дмитриевич был потрясен этим случаем. Он думал: «ведь если есть Бог, то могло ли это небесное существо так пострадать?». Так он принял на себя крест, надломанный собственным равнодушием. Он выходил птенца, и некоторое время тот жил у него дома, а чуть позже он выпустил его на волю. Каким Воронихин был хорошим! Но ровная линия его никак не соприкасалась с ветвями иными, ветвями истинными. Так его образованность и сердце искреннее было затуманено его ровной линией, и он совсем забыл о том, что птички, выпущенные на волю после нахождения в доме, быстро погибают. Тем не менее Сокол был счастлив. По крайней мере, так ему казалось. Между тем после долгой засухи за окнами начинался дождь, проливной, свежий, на несколько дней. Об этом никто из жителей нашего края еще не знал, но что-то явно понимал Александр Дмитриевич. Он понимал, что дом в такое время года никогда не топят, а потопить бы не помешало, потому что в его небольшой квартирке уже было холоднее, чем на улице. Подумав вслух немного о том, что ему «не холодно, а скорее тесно и пусто», он отправился сначала на улицу, а затем и к своему другу Володьке Рождественскому, парню такому же доброму, но чрезвычайно научному, то есть подверженному всему тому, что может дать, например, определение свободы и любви так, чтобы это было некой сухой веткой, а не океаном. Ничего дурного в сухой ветке нет, но только ли она является основой для чего бы то ни было, будь то дом или костер? Так или иначе, здесь берет начало сама сказка… Итак, взяв с собой флейту, он отправился в путь. На улице уже шел тот дождь, чьи капли напоминают скорее град, то есть падают они громко, делают землю холоднее, но и чище тоже. Последнее, конечно, не относится к граду, но на этом мы прервемся. Александр Дмитриевич не спешил к своему другу. Он был уверен, что Володька ещё не вернулся с учёбы и поэтому прогуливался по улице. Он гулял примерно сорок минут и в эти сорок минут успел увидеть очень многое: например, он увидел маленькую церковь предположительно века семнадцатого, потому что дивное узорочье он знал очень хорошо. И взгляд его задержался на этой церкви: почему-то ему показалось; что там кроется его разгадка, но тем не менее всё-таки отправился к Рождественскому, который на тот момент уже сидел дома и ждал своего друга, который уже успел сообщить ему о том, что придёт. Когда Александр Дмитриевич Пришел к Володьке, дождь все ещё шел, но уже не такой крупный, не такой сильный. Володька встретил его с очень тёплой улыбкой и сказал: – Да ты заходи! Чего стоишь в дверях?

Александр Дмитриевич очень быстро вошёл и заметил, что дождь очень сильный (хотя на тот момент это было не так) и сразу же поведал другу о своей прогулке, ему все казалось, что что-то важное есть в этой маленькой церкви, как большое обычно кроется в малом, но в Бога он не верил. Вернее сказать, он верил, но сам не знал, во что. В этом он был похож с Володькой. Володька же объяснил ему, что в церковь ходить сейчас нет никакого смысла и объяснил это тем, что если человек верит, церковь не нужна и даже такая маленькая, как та, что увидел Воронихин. Тот не согласился с Володькой и как бы даже чего-то испугался. Ему непременно казалось, что в этой церкви он найдёт ответ на свой вопрос, который ещё не мог сформулировать, на что Рождественский посмеялся и ответил, что и в беседе их нет уже более никакого смысла, ибо они больше не могут ничего сформулировать. Так они просидели примерно час. Александр Дмитриевич Воронихин пил чай без сахара. Володька же пил с тремя ложками и иногда даже ел конфеты вместе с этим сладким чаем, чего Александр Дмитриевич никогда не понимал, но все же умилялся, потому что Володька был младше его и напоминал маленького ребёнка: такого смышленого, но всё-таки чистого. Помолчав так примерно минут двадцать из всего часа, Володька все же смог сформулировать нечто важное. Он сказал (все, что будет дальше, я почерпнул из писем Воронихина своей возлюбленной, где он описывал весь разговор в деталях. Он будто бы запомнил все, что случилось, и потому составить диалог из этого письма не составило мне большого труда; любил он письма! Их было всего два, и они стоят внимания моего и внимания читателей): – Слушай, Миш, я вот думаю: как же ты не веришь ни во что, если так любишь мир?

– Люблю? Надо же, никогда так не думал. Любить можно, скажем, семью, девушку, флейту вот, но чтобы весь мир? Да и не «ни во что я» не верю, а верю, напротив, но сам не понимаю, во что именно. Во

все, вот что!

– «Во все» означает то же самое, что и «ни во что», как я думаю! Какой же мысли ты служишь, если веришь во все и сразу? Какую мысль несешь вместе со своей флейтой? Да и мир ты все же любишь, только не получается у тебя ничего как раз из-за того, что ты «во все веришь».

– Я в свет верю.

– Правда? А в свет какой? В солнечный?

– Нет, в свет, что есть во всем мире. Верю, что есть он.

– Так почему же тогда зло есть?

– Потому что мы же и есть зло.

– И что ты, например, сделал с этим злом, веря в свет? Слушай, мне вот что кажется: эта беседа про церковь вообще никакого смысла с самого начала не имела. Мы сказали очень много, только вот зла от этого меньше в мире не стало.

– Правда, черт! Послушай, Володь, а ты сам что со злом сделал? Ты ведь тоже, считай, ни во что не веришь.

Володька обиделся. Такой вопрос оказался слишком прямым для каждого из собеседников.

– Я в формулировки верю. Формулировки – великая вещь!

– Как же ты скажешь о любви, например?

– Любовь – это… комфортное сосуществование сторон в наиболее благоприятной для них среде, вот! И я стараюсь следовать такому определению.

– Скажи, а ты себя свободным ощущаешь?

– Более чем. А что такое? Неужто так хорошо прозвучало? – Тебе не кажется, что твоя эта формулировка тебя ограничивает?

– Ничуть. Это даже и подходит во всех смыслах.

– Не знаю, странно это всё… не в себе ты, Володь!

Тут Воронихину стало как-то пустее прежнего. Он даже чуть не пролил чай, потому что руки его тряслись от такого количества тезисов и формулировок, и при этом всем не было ни единого действия и поступка!

На том и разошлись. Выйдя на улицу, Александр Дмитриевич подумал:

Надоело все это! Как же можно просто сидеть и говорить при такой-то погоде?

Возвращаясь домой, он увидел на сырой дороге птицу. Маленькую-маленькую. Он сразу узнал ее, потому что трудно было не узнать собственное дитя, которое лежало на земле совсем неподвижно. Воронихин испытал такой ужас, какого до сих пор никогда не испытывал. Он разозлился, в потом и вовсе расплакался. Взяв птичку с собой и попытавшись напоить ее водой (Александр Дмитриевич, что примечательно, не пил) из фляги (чего ему уже не удалось), что подарил нашему герою его дедушка, Александр вспыхнул с новой силой, протянул флягу к небу и вскричал:

– Горе наше, страх наш и бес наш! Не будет отныне дождя, не будет отныне зла! Только мы и любовь наша. Сосуществование? Как же! Не бывать такой любви! Только общая, только деятельная, только светлая!

Дождь прекратился. Стало палить солнце. Именно палить, потому что такую аномальную жару встретить в наших краях трудновато. Земля же была сырой, а в ней уже лежала птица, о которой Михаил Дмитриевич уже не мог забыть. Да и не нужно было ему о ней забывать…

Так Александр Дмитриевич Воронихин украл дождь, и наступила невероятная засуха.

Следующие два дня прошли насыщенно не только для нашего деятеля и героя, но и для каждого человека. Все пытались освежиться и жаждали не только ветра, но и помощи друг от друга, а там, где людям хотелось помощи, появлялся Александр Дмитриевич. Он раздавал дождь и был счастлив, что теперь свет распространяется с нечеловеческой силой. Счастливы были и другие люди, но там, где появлялась помощь, появилось и зло. Началось всё со случая, может быть, даже более

примечательного, чем того, что произошел потом. Дело все в том, что соседи Александра Дмитриевича подрались. Драка была не такой долгой, и позже одна из сторон даже извинилась. Но ведь и это не самое страшное. Самое страшное здесь – это не столько отдаление людей друг от друга (хотя это непременно страшный процесс), сколько то, что это видел ребёнок, ребёнок маленький. Он, может быть, и не понял еще, что родители просто не поделили дождь, но всё-таки зерно это было в нём посеяно, и тут Александр Дмитриевич по неверию своему уже не смог бы помочь. Как следует любите детей! Как стоит понимать что океан жизненный настолько велик, и настолько в нём все соприкасается, что, несмотря на то, что в каждом существе и в каждом человеке есть мысль Божья и свет Божий, все же соприкасаются друг с другом и следы тёмные и страшное, что оставляем мы каждый день друг в друге, не замечая совсем этого, не замечая и того, что зерна которые мы сеем, проходя мимо дете, в конечном итоге подрастают, и тогда мир становится ещё угрюмее и унылее. Но даже и не это самое страшное. Самое страшное, что в ребёнке больше нет любви, и тогда он становится ещё несчастнее. Любите детей, любите их неустанно и так, как полюбили бы самих себя!

Случай этот поразил и Воронихина, но поразило его ещё и то, что, выйдя на улицу, он обнаружил, что дымятся деревья, дымится весь тот мир, который он по словам Рождественского очень любил, и тут он понял, что очень любит каждое существо, каждое явление и каждого человека. Вместе с этим великолепным ощущением он вдруг осознал, что натворил и с птицей, и с дождём, и с людьми, и с самим собой. Он снова заплакал. Плакал он горько и очень долго, а потом силы будто бы его покинули, но все же у него осталась энергия для того, чтобы вновь побродить по практически горящему миру. Он смотрел на все и думал:

Как же так? Как же так? Как же так?..

Он бы точно сошел с ума, если бы снова не увидел маленькую церковь, в которую, наконец, решил зайти. Там, не зная никаких обычаев, он купил свечи и поставил три. Одну из них за упокой, впрочем, об этом он знал немного, но помолился за всех и обо всём, каясь, вечно каясь. Уже собираясь уходить из церкви, он увидел девушку. У неё был очень светлый взгляд. Несмотря на хрупкость свою, в ней была необычайная мудрость, которую он был не в силах постичь. Присев к ней, он ничего не сказал, да и в принципе ничего не говорил: он просто был не в силах. Анна Алексеевна, кем и оказалось эта девушка, и с которой мы были знакомы, так как были прихожанами одной церкви, заговорила с ним сама. Она сказала:

– Вы здесь в первый раз, да?

Александр Дмитриевич нахмурился и спросил:

– Откуда Вы знаете, и какое Вам вообще дело до меня?

Она засмеялась и ответила:

– Точно в первый раз! Вы на самом деле очень добрый человек, я вижу это по Вашему взгляду, поэтому не сердитесь!

Воронихин вздрогнул и ответил:

– И я по вашему взгляду вижу.

Он проговорил это очень быстро, но все же заставил Анну Алексеевну улыбнуться очень тепло. Она рассказала ему о многих обычаях и по окончании разговора добавила: