Безбилетник
Шрифт:
Но, как тело человеческое, которое, взрослея и старясь, с годами сильнее ощущает идущую изнутри боль, так и единая с ним душа, выходя за грань тела-кокона, начинает остро чувствовать боль чужую. И тогда у человека открывается великий дар: он начинает правильно видеть и понимать не только прошлое, но и будущее…
Божественное пламя плотно, но искры Божьи летят и летят во Вселенной. И все мы мечены этими искрами, но не в каждом они разгораются в пламя.
Монитор первого класса Вадим Быков впервые в своей многолетней практике сталкивался с подобным случаем: после всесторонних обследований и вопреки ожиданиям, психоаналитики
Однако в процессе уже второй беседы монитор поймал себя на мысли, что и он сам, вопреки профессиональному опыту и здравому смыслу, временами начинает верить не только в искренность Свифта, но и во всю невероятную историю его жизни — настолько логично в повествование укладывались все происшествия последних месяцев, настолько убедительно соединялось рассказываемое в неразрывную, объясняющую все фантастические коллизии схему.
«Хотя, — пытался он себя образумить, — писатели ведь тоже выдумывают достаточно убедительные сюжеты и жизнеописания, заставляющие множество читателей поверить. А ещё чаще встречаются и просто превосходные, способные в чём угодно убедить рассказчики». Так, например, повествование о романтической любви к Валерии и о создавшемся любовном треугольнике, рассказанное Стасом Полонским, потрясло его, монитора, до глубины души своей трагической развязкой. А ведь Стас наверняка многое заведомо приукрасил…
Временами у Быкова возникало и другое, до конца не оформившееся, но тем не менее навязчивое чувство, будто Свифт, осознанно или неосознанно, зондирует окружающих людей эхом своей то ли выдуманной, то ли болезненно-бредовой — и тогда в принципе не решаемой — проблемы. Словно он не может самостоятельно найти выход из некоего жизненного тупика, из своей непонятной психологической перегрузки — и перекладывает решение задачи сначала на плечи Валерии, потом, по-видимому, на Хенкина, на того же Йенсона, а теперь и на него, Быкова…
Профессор Йенсон тем временем старательно оберегал своего пациента от любых расспросов, ссылаясь на его крайне подавленное состояние и на то, что лечащий врач при необходимости сможет сделать это гораздо лучше. Поначалу профессор отказывался предоставлять для ознакомления даже записи его лечебно-психологических сеансов с пациентом, ссылаясь на врачебную этику, — пришлось настойчиво вмешаться руководству КоБЗа. Так что пока Быкову доводилось «общаться» со Свифтом не лично, а через довольно несговорчивого посредника.
Судя по записям, порой Свифт сразу замыкался, и разговорить его профессору в этот день так и не удавалось. Иногда же их беседа протекала в довольно непринуждённой форме, скорее даже — в виде некоего философского спора. И, что греха таить, тогда Быков узнавал много для себя интересного о так называемом Сэмюэле Свифте, чего элементарный допрос заведомо бы не дал. Как, например, во время второй беседы, когда Йенсон пытался прояснить для себя главную причину, породившую нервное перенапряжение пациента…
Быков включил запись того разговора, чтобы оценить её уже с учётом прослушанных последующих бесед.
«— …Может, вас, Сэм, смущает какое-то отличие от окружающих людей, как вы говорите, нашего времени? Но, поверьте мне, разнообразие человеческих типов и характеров
допускает отклонения в очень широких пределах, за которые, уверяю вас, вы не выходите.— Валерия однажды сказала (произнёс Свифт как-то задумчиво), что о ценности человеческой жизни много говорят, но в современном общественном устройстве все люди легко взаимозаменяемы. Как одинаковые пуговицы на комбинезоне…
— У Вас, Сэмюэль, сильно истощена нервная система. Вас что-то угнетает?
— Просто я убедился, что в будущем — или в вашем настоящем, я уже не знаю, как и говорить, — я практически бесполезен. Произошло какое-то недоразумение, которое, хочешь не хочешь, мне приходится терпеливо сносить…
— Поверьте мне, Сэмюэль, вы всё усугубляете.
— Я прихожу к убеждению, что такое желанное появление в моём прошлом постепенно утрачивает смысл (продолжал Свифт, будто не слыша профессора), потому что я успел утратить многие полезные качества, взамен которых якобы приобрёл знания. Но в моём времени подавляющая часть этих знаний попросту бесполезна!
— Знания не могут быть бесполезным багажом.
— Вы так считаете? Попробуйте-ка, док, даже хорошо зная технологии, перенести ту же электроэнергию со всеми запитанными от неё современными приборами в мой семнадцатый век. Попробовали представить?.. Согласитесь, что одних только ваших знаний недостаточно, нужна ещё и определённая техническая база. Так что в моём времени нужны не бесполезные знания, а нужен именно я. Потому что там я значу то, что значу!
— В этом, пожалуй, я могу с вами согласиться, Сэм. Но скажите, существуют ли какие-то обстоятельства или предпосылки, дающие вам надежду на возвращение в ваше время?
— Думаю, что да! Ведь здесь я случайность, недоразумение. И тот же случай наверняка ищет возможность исправить свою ошибку…
— Случай — он и есть случай…
— Я имел в виду Бога, но вы, док, насколько я понимаю, не очень-то в него верите? Поэтому я и называю это случаем…
— Да, множество людей решили, что Бога нет, но ведь их решение для Бога необязательно, не так ли?
— Вы очень хорошо сказали, док…
— Простите, Сэм, вот вы постоянно носите нательный крест. Причём очень оригинальный…
— Этот крест — давняя реликвия рода Свифтов. Он переходит по наследству от матери к старшему ребёнку: дочери или сыну. Потом я должен буду передать его своей жене. Считается, что род в этом случае не прервётся!
— Значит, вы глубоко верующий человек?
— Глубоко или не глубоко верить… Каким образом, док, следует оценивать эту глубину? Можно ведь часами молиться, а потом выйти из костёла — и продолжать грешить. Даже не понимая, насколько твои поступки греховны…
— Но вы так и не ответили, Сэм. Вы верите в Бога?
— Да, я верю во власть Всевышнего. Как и любой из моряков! В океане ведь приходится полагаться только на свои силы и на Его покровительство. Удача моряка — это и есть Бог!
— Значит, вы всегда соизмеряете свои поступки с Его заповедями?
— К великому сожалению, док, далеко не всегда. Чтобы слышать Его заповеди, нужно, наверное, прожить жизнь или хотя бы половину её. Ведь вера, как и мудрость, приходит с опытом.
— Но вы, наверное, раскаиваетесь в совершённых грехах?
— Думаю, что далеко не во всех! В душе я надеюсь, что Бог оценивает поступки каждого из нас совсем не так, как утверждают святоши.