Аспазия
Шрифт:
Перикл и Аспазия последовали за поэтом. Он повел их к тому месту, где Кефис делает поворот. Тут берег спускался к потоку, протекавшему по глубокому руслу, но спускался к воде не обрывисто, а образовывал достаточное пространство для того, чтобы двое людей могли пройти рядом под тенью деревьев, сквозь которые мелькали солнечные лучи. Поэт повел своих гостей по этой прелестной тропинке. Легкий плеск волн казался здесь особенно очаровательным, пение птиц – особенно гармоничным. Там и сям попадались маленькие дерновые скамьи, на которых можно было посидеть и помечтать. Здесь же была маленькая пещера в скале, вход в которую был почти скрыт цветущими кустами, тогда как внутри мягкие подушки манили отдохнуть в самый жаркий час дня.
При виде этого очаровательного грота, Аспазия была восхищена и охотно приняла
– Тяжело, – начал Перикл после непродолжительного молчания, – тяжело возвращаться в свет из этого спокойствия и тишины и почти также тяжело возвращаться, хотя бы мысленно, к этому свету и его делам. А между тем, Аспазия, цель нашего сегодняшнего путешествия была бы достигнута только наполовину, если бы мы не вспомнили о людях и вещах, от которых бежали сюда. Мы должны прежде всего заняться ими, так как не только ты должна сообщить мне многое о событиях последних дней, но и сам я должен объяснить тебе многое, что, может быть, покажется тебе загадочным. Прежде всего, поговорим о несчастных птицах, не о тех, которые поют и услаждают наш слух здесь своим пением, а о проклятых павлинах Пирилампа, которые со вчерашнего дня сделались мне отвратительны по милости измены Гиппоникоса. Одна из этих птиц предназначавшихся тебе в подарок, была принесена в мой дом и попала в руки Телезиппы.
– И что постигло ее там? – спросила Аспазия.
– О, не спрашивай меня о ее судьбе! – смеясь вскричал Перикл. Представь себе человека, которому, как говорится в предании, подали угощение из его собственных детей – я могу вполне представить себе его изумление и ужас только с тех пор, когда я увидал, хотя не столь ужасную, но все-таки неприятную картину зажаренной прекрасной птицы, которая, как я предполагал в ту минуту, радует своим видом прелестную Аспазию, которая видит в ней Аргуса, присланного возлюбленным, чтобы вместо него наблюдать за ней своей сотней любящих глаз. Можешь себе представить, что я почувствовал, увидав эту птицу перед собой, мертвой и изжаренной, на моей тарелке!
Софокл рассмеялся, услышав этот рассказ.
– Ты согрешил, – сказал он, – заставив эту птицу, посвященную богине Гере, служить ее сопернице, златокудрой Афродите.
– О, Перикл! – возразила Аспазия, – гнев богов в этот день разразился над моей головой гораздо сильнее, чем над тобой и над твоим павлином. Знай, что я в это самое утро пришла в твой дом переодетой и, так же как и павлин, попала в руки Телезиппы, и, если не была убита, как птица, то встретила не менее жестокий прием. Клянусь богами, Телезиппа желала, не более не менее, чтобы у меня было сто глаз, как у Аргуса, которые все она могла бы выцарапать. У твоей супруги была в это время пожилая смешная женщина по имени Эльпиника. Эта матрона воспылала неожиданной любовью к юному игроку на цитре и пришла в неописуемый ужас, открыв, что он женщина. Я была покрыта всевозможной позорной бранью и выгнана из дома этими двумя гарпиями. «Я хозяйка этого дома! – кричала Телезиппа. – Ты презренная развратница! Я приказываю тебе идти вон!» Затем она прибавила, что твое сердце ей не нужно, но она сохранит свое место у домашнего очага. Я охотно отдаю ей твой очаг, о Перикл, но дашь ли ты женщине, занимающей место у твоего домашнего очага, право нападать с бранью и дикими угрозами на женщину, которая обладает твоим сердцем?
– Что же могу я сделать? – возразил Перикл. – Невелики права афинских женщин, но мы должны уважать и те немногие, которые они имеют. Их царство кончается на пороге их дома…
– Итак, как кажется, – сказала Аспазия, – вы, афиняне, не господа у себя в доме, а только вне дома. Как это странно! Вы делаете женщину рабой и затем объявляете себя рабами этих рабынь.
– Таков брак! – сказал, пожимая плечами, Перикл.
– Если, действительно, таков брак, – возразила Аспазия, – то может быть было бы лучше, если бы на земле совсем не было брака.
– Подруга сердца выбирается по любви, – сказал Перикл, – но супруга и хозяйка дома всегда будет женой по закону…
– По закону? – возразила Аспазия. – Я всегда думала, что только материнство делает любимую женщину супругой, и что брак, так сказать, начинается только тогда, когда появляется ребенок.
– Только не по афинским законам, – возразил Перикл.
–
В таком случае измените ваши законы, – вскричала Аспазия, – так как они никуда не годятся!– Любимец богов, Софокл, – сказал Перикл, – помоги мне вразумить эту негодующую красавицу, чтобы она не разорвала своими маленькими белыми ручками все наши государственные законы!
– Я не могу поверить, – возразил поэт, – чтобы Аспазия могла потерять благоразумие. Я уверен, что она никогда не забудет, что, предпринимая борьбу против чего бы то ни было, мы прежде всего должны оценить свои силы.
– Довольно, – смеясь, перебила Аспазия поэта, – а то мы можем отклониться от наших мелких вопросов, с которых начался наш разговор. Но если возможно применить в частности то, что сказано вообще, то я думаю Софокл, ты хотел сказать, что в Афинах чужестранки не должны бороться против законов, которые лишают их прав…
– Нашему другу, – заметил Перикл, указывая на Софокла, – легко судить о мужьях и устанавливать мудрые правила поведения, а также легко следовать им, так как его жизнь катится без происшествий. Никакая Телезиппа не угрожает его Аспазии.
– Так бывает со всяким посредником влюбленных, – смеясь, сказал Софокл, – со всяким, кто хотя бы даже и по просьбе вмешивается в их дела. Мне грозит быть осмеянным, если я вздумаю давать вам советы. А сейчас я оставлю вас одних. Прощаюсь с вами на некоторое время, чтобы вы вдвоем могли хорошенько обсудить свои дела. Я пойду позабочусь, чтобы мы не остались на сегодняшний день без пищи и питья. Если я замешкаюсь, то знайте, что меня нигде не ждет никакая Аспазия, а что я просто забылся с восковой дощечкой в руках, подслушивая жалобные вздохи благородной дочери Эдипа.
– Ты продолжаешь, – спросила Аспазия, – то произведение, о котором упоминал на Акрополе?
– Половина его уже написана, – отвечал Софокл, – и я сижу целые дни, переводя с восковых дощечек мое произведение на папирус.
– Не дашь ли ты нам познакомиться хоть немного с твоим произведением, – вмешался Перикл.
– Ваше время дорого, – возразил поэт и удалился.
Оставшись таким образом вдвоем, Перикл и Аспазия возвратились к предмету своего разговора, начатому в присутствии их доверенного друга, но случилось то, что часто бывает во время разговора влюбленных: они часто уклонялись в сторону, их речи не отличались последовательностью, они дозволяли себе множество перерывов, прислушиваясь к пению птиц в кустах и наслаждаясь благоуханием цветов.
Перикл сорвал с яблони прелестное зрелое яблоко, Аспазия откусила и подала Периклу, который благодарил ее счастливой улыбкой, так как ему было небезызвестно, что значит на языке любви подобный подарок. Затем Аспазия сплела венок и надела на голову Перикла. Однако оба старались возвратиться к благоразумному разговору: множество вопросов было задано, но не много разрешено. Был поднят вопрос о том, как Аспазия с помощью Перикла должна лучше устроить новую жизнь, затем, как сделать, чтобы видеться по возможности чаще, и, так как влюбленные ни о чем так не любят говорить, как о своей первой встрече, то Перикл и Аспазия припоминали, как они первый раз увиделись в доме Фидия, и Перикл говорил, как после этого дня он удалил всех своих друзей и даже сына Софроника, этого искателя истины, того, который желал решить вопрос: может ли прекрасное заменить добро. Этот вопрос был тогда задан им и затем забыт, но теперь, между Аспазией и Периклом начался спор, что необходимее: прекрасное или полезное, и, так как Перикл еще не знал, должен ли он согласиться с доводами красавицы, то их спор был вовремя прерван вторичным появлением поэта. Он пришел, чтобы пригласить их немного закусить, и повел в домик в саду, построенный в самой его середине. Этот маленький домик был отделан очень изящно и в эту минуту превращен в красивую столовую.
Афиняне принимали пищу в полулежачем положении, опираясь на левую руку. Блюда ставились на маленьких столиках, и для каждого блюда был свой столик.
Перикл и Аспазия опустились на скамью по приглашению Софокла, чтобы подкрепиться предлагаемым угощением, которое состояло из всевозможных рыб, дичи и мяса, а также дорогих вин Архипелага.
– Надеюсь, Софокл, – смеясь сказала Аспазия, что ты не угощаешь нас жареными соловьями, хотя в городе, где не боятся жарить павлинов, соловьи также могут угодить на жаркое.