114 баллов
Шрифт:
И даже несмотря на то, что в голове этой девчонки носятся табуны тараканов размером с лошадей.
Сколько себя помню, моя семья жила в красивом двухэтажном коттедже. В секторе Б вообще преобладают коттеджи, многоквартирные дома составляют примерно четверть всего жилого фонда, и занимают их по большей части молодые граждане.
Строго говоря, мы считались зажиточной семьей даже для нашего сектора — отец дослужился до начальника Департамента правопорядка, а значит, приносит обществу много пользы и несет значительную ответственность. За это система поощряет его высоким уровнем доходов.
Да и
Система справедлива.
Если я буду усердно работать, то у меня лет через пятнадцать-двадцать тоже может быть коттедж. Конечно, в секторе А этого добиться будет сложнее, и мой дом наверняка будет поменьше и в районе похуже, но все возможно. Это гарантирует Доктрина.
Отец сидел в кресле-качалке на веранде. Ему было уже за пятьдесят, но выглядел он отлично — крепкий, подтянутый, розовощекий и с почти не поредевшей шевелюрой. Правда, у уголков глаз уже появились глубокие морщины, а волосы из смоляно-черных стали серыми, но руки по-прежнему были крепкими.
Отец придавал этому какую-то особую важность — силе своих рук. Даже его любимая присказка была об этом — «Всегда крепко держи судьбу в своих руках, сынок».
Думаю, это даже не присказка, а кредо. И отец действительно крепко держал все, что было важным в его системе ценностей.
— Ну, как успехи? — доброжелательно крикнул он мне, как только я вошел в калитку.
Я помедлил с ответом, пока не дошел до крыльца.
— Нормально. 114 баллов, сектор А.
Если отец и был разочарован, то виду не подал. Я внимательно смотрел на его круглое открытое лицо, стараясь заметить хоть тень сожаления, но нет. Отец был доволен.
— Так, ну и куда ты дальше? Уже решил?
— Нет. Я еще не смотрел список вакансий.
Каждому выпускнику после Финального теста система автоматически высылала список вакансий, доступных с его количеством баллов. Мой список уже должен висеть в моем ящике электронной почты.
— Но ведь наверняка думал о вариантах?
Я присел на перила веранды. Отец явно был настроен на «отцовский разговор», и улизнуть от него в такие моменты было невозможно.
— Я подумывал про службу правопорядка или спасательную службу, — осторожно начал я.
— Достойный выбор! — кивнул отец. — Нам вот в Департаменте позарез нужны толковые парни из сектора А. Профессия полицейского сейчас не так популярна, как в мои годы, теперь молодежь не хочет ответственности.
— Большой ответственности мне и не доверят. Офицером мне с моими баллами не стать, — пожал я плечами.
Отец удивленно посмотрел на меня.
— И что с того? Хороший полицейский вовсе не обязательно офицер. В нашем деле важны опыт, старательность, смелость. Есть у нас такие «старички» из сектора А, которые любых молодых офицеров за пояс заткнут.
— И по-твоему, это справедливо? — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык.
Кустистые брови отца сошлись на переносице.
— Конечно справедливо. Каждому дается тот объем ответственности, с которым он может справиться. Или ты считаешь иначе?
Я промолчал. Тон отца, ставший суровым и сухим, мне совсем не понравился. Наверное, именно так он разговаривает у себя в Департаменте.
— Может быть, тебе
кажется, что граждане не равны и система предполагает, что в нашем обществе есть элита, а есть основная масса неудачников?Отец буравил меня тяжелым взглядом.
— Приматы — так ведь вы называете сектор А?
Я вздрогнул от неожиданности. Никогда не думал, что отец может знать наши словечки, и тем более удивительно было услышать «приматов» из его уст.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
Он вздохнул.
— Да у меня в столе уже пачка донесений об этой вашей дурацкой молодежной моде. И список тех, с кем я должен буду провести профилактическую беседу после получения аттестата зрелости.
Я ошарашенно молчал.
— Тебе известно, что после окончания школы ты становишься полноправным гражданином и начинаешь нести ответственность за все свои действия? И что оспаривание справедливости системы является уголовным преступлением? Я спросил, тебе это известно? — громыхнул отец, так как я продолжал изображать немого.
— Да, — выдавил я.
Я никогда в жизни не видел отца таким и только сейчас понял, как мало я его знаю. Он ведь руководит Департаментом правопорядка. Было бы глупо ожидать, что на службе он такой же, как дома. Вряд ли кто-нибудь, кроме нас с мамой, знает его как добродушного любителя орехового пирога и старых мохнатых тапочек.
— Я был уверен, что моего сына эта модная зараза не затронула. Может быть, я ошибся?
— Может быть, — буркнул я и моментально пожалел о своей смелости.
— Так просвети меня, что тебя не устраивает в системе? — отец стал совсем незнакомым человеком.
Я не узнавал его. Глаза стали жесткими, губы сложились в недобрую усмешку. «Голем» — почему-то мелькнуло у меня в голове.
— Я себя не устраиваю с моими 114 баллами.
— Иными словами, тебе не нравится твое место в обществе? И ты готов ради своих ничем не подкрепленных амбиций раскачивать систему, которая обеспечила счастливую жизнь многим поколениям граждан? Может быть, ты хочешь войти в Триаду и управлять городом? Может, сектор А недостаточно хорош для тебя?
— Нет. Это я недостаточно хорош для сектора Б.
— И что такого есть в этом секторе Б, чего не даст тебе сектор А, идиот? — громыхнул отец.
— Камила.
Это было неправдой. Вернее, не совсем правдой. У меня были претензии к сектору А и помимо отсутствия в нем Камилы, но я озвучил единственный вариант ответа, который мог понять мой отец.
— Камила, — повторил он, как бы не сразу ухватив смысл, — ах, Камила!
Отец расслабился. Голем пропал, и его место в кресле-качалке снова занял привычный мне отец. Похоже, мне удалось его успокоить. Его сын не опасный диссидент и потенциальный преступник, а влюбленный придурок. Все в порядке.
— Камила попала в сектор Б? — уточнил он.
Я кивнул.
— А ты был в нее влюблен?
Это «был», опять в прошедшем времени, снова резануло мне слух. Как будто, недобрав всего один балл, я потерял право любить ее.
— Я и сейчас в нее влюблен, — недовольно поправил я. «Даже несмотря на то, что я примат», — добавил я мысленно.
— Классика. Шерше ля фам, — вздохнул отец. — Если ты ее действительно любишь, борись за нее.
— Как? Что я теперь смогу ей предложить?